Чтение онлайн

Моя мать, не зная ни слова по-русски, очень быстро освоила эту систему и вскоре делала большинство покупок самостоятельно. С тех пор как появились специальные магазины для иностранцев, редко кто из них появляется в советских, и моя мать, выделяясь на общем фоне, стала известной всей округе. Несмотря на свойственную им грубость, продавцы были очень любезны и предупредительны с ней. Она показывала на то, что собиралась купить, и говорила, сколько взвесить (слово «kilo» по-русски звучит точно так же). Затем продавец писал на листке бумаги стоимость покупки, и мать шла в кассу. Ее уже так хорошо знали, что и спустя несколько лет после ее отъезда продавщицы из окрестных магазинов спрашивали меня, как у нее дела.

Говоря о дефиците продовольствия, я, конечно же, не имею в виду, что людям не хватает еды. Просто по сравнению

с Западом здесь ограниченный выбор, и многие вещи трудно достать. Парадоксально, но, несмотря на то что в магазинах пусто, праздничные столы в русских домах ломятся от угощений. Добыть их требует немалых сил и времени, ведь некоторые продукты то и дело просто исчезают из продажи. Вы не можете просто пойти и купить то, что надо. Например, вам нужен цыпленок, однако в этот день есть только говядина или свинина. Сыр, майонез, колбаса или что-то еще могут внезапно исчезнуть. Если вы не нашли их в одном магазине — будьте уверены, что в остальных вас ждет то же самое. Как-то я вышел купить несколько бутылок пахты, а вернулся с пивом: пахты не оказалось, но вдруг после долгого перерыва опять появилось пиво. Мы никогда не выходим из дома без сумки для покупок, поскольку нельзя знать заранее, что попадется по дороге. Эту сумку в России очень точно называют «авоськой». Когда вы на что-нибудь натыкаетесь, то покупаете это в количествах, значительно превосходящих ваши реальные потребности, потому что знаете: завтра это может вновь надолго исчезнуть. Подобная привычка сама по себе рождает дефицит. Если вы несете в сумке апельсины, или консервированные фрукты, или банку зеленого горошка, люди на улице подходят и спрашивают, где вы это купили. Поначалу подобные вопросы казались мне ужасно странными.

Трудности проистекают не только из неспособности существующей системы сельского хозяйства накормить досыта население, но и из неэффективности поставок и распределения продуктов. Вся беда в том, что никто реально не заинтересован в результатах своего труда, а прикрывается заявлениями, что следовал спущенным «сверху» распоряжениям.

Вы вполне можете покупать все необходимое на рынке (их в Москве несколько), но цены там в четыре-пять раз выше государственных, и далеко не каждый может себе это позволить. Жизнь осложняется еще и тем, что некоторые вещи можно приобрести только в специализированных магазинах, а их мало. Например, лишь в одном магазине в Москве продаются запчасти к автомобилям (если они вообще есть), а батарейки к электронным часам — в двух. Прачечные, химчистки, парикмахерские и ремонтные мастерские работают плохо, и результат их труда часто никуда не годится. Итак, нравится вам это или нет, но приходится становиться мастером на все руки и делать все самому. Я даже стригусь сам. В парикмахерской приходилось слишком долго ждать, к тому же у меня не так много волос.

Что же касается препятствий на пути получения разрешения на что-либо от правительства или городских властей, то они просто выбивают из колеи, и нужен подлинный героизм, чтобы чего-либо добиться. В Москве, например, только одна контора занимается выдачей водительских прав, и расположена она, как нарочно, на окраине города. Решение насущных проблем отнимает столько времени и энергии, что люди часто просто не в состоянии хорошо справляться со своей работой. Вот вам и порочный круг: ежедневные трудности ведут к плохой работе, а плохая работа — к дальнейшим трудностям.

Из всего сказанного ясно, что первые несколько лет моей жизни здесь я старался приспособиться к новым условиям. Только через два года мне разрешили посетить Большой театр, половину зала которого всегда заполняют иностранцы. В театр меня провели через служебный вход, а затем по «черным» лестницам — в артистическую ложу, где, сидя в заднем ряду, я не был никому виден. В тот вечер шел балет «Жизель», произведший на меня незабываемое впечатление. С тех пор я часто бывал в Большом, и ни разу никто из иностранцев меня не узнал и даже не заговорил со мной.

Помимо оперы и балета я нередко бываю на концертах и спектаклях. Очень люблю классический русский театр, особенно спектакли по произведениям Гоголя, Островского и Салтыкова-Щедрина, современные же советские драматурги меня разочаровали. Должен признаться, что я достаточно консервативен в своих вкусах и предпочитаю, если уж действие разворачивается в светском салоне, чтобы и сцена была оформлена как светский салон, а

не так, как в новых театрах, где все происходит на фоне одних и тех же абстрактных декораций.

Мы с матерью жили замкнуто до тех пор, пока в 1968 году я не встретил свою будущую жену. Ее звали Ида, мы познакомились на пароходе во время круиза по Волге. После возвращения в Москву мы продолжали встречаться и год спустя поженились. Эта встреча круто изменила мою жизнь. Моя жена — очень подвижный человек, настоящая непоседа, любит плавание, лыжи и долгие загородные прогулки. Я и сам довольно активен, хотя и не настолько, и с радостью позволял вовлекать себя во все эти «мероприятия», решив, что они помогут мне поддерживать форму. В этом смысле она очень напоминала мою первую жену, тоже не сидевшую на месте и любившую кататься верхом, лыжные и пешие прогулки, а в школе даже игравшую в хоккей. Их объединяло и то, что они обе очень честны и искренни. Парадоксально, что я, не столь прямолинейный по натуре, дважды женился на женщинах такого склада.

Иду не удивила моя связь с разведкой, она заподозрила это с самого начала. Дело в том, что, явно будучи иностранцем, я жил как рядовой советский гражданин. У иностранцев свои дома и магазины, кроме того, в конце 60-х годов они не могли свободно общаться с русскими, последним же это запрещалось еще строже. Таким образом, она пришла к единственно возможному выводу, что я занимаю особое положение, а значит, как-то связан с разведкой. Впрочем, она отнеслась к этому без особого интереса, считая такую «работу» откровенно скучной, и предпочитала говорить о чем-нибудь другом, но, как гласит русская пословица, «любовь зла, полюбишь и козла», и она вышла за меня замуж. Жили мы очень счастливо. Мой сын Миша с раннего детства знает, что его отец работал на разведку. Он часто ездил с нами в другие социалистические страны и обычно присутствовал на дававшихся в мою честь завтраках, где произносились тосты во славу того, что мне удалось сделать как разведчику. Это не произвело на него никакого впечатления, и в возрасте четырнадцати лет он твердо решил, что будет физиком, перевелся (разумеется, с нашего согласия) из французской спецшколы в физико-математическую и проявляет незаурядные способности в точных науках.

Нашему браку препятствовала моя будущая теща, вдова и приемная мать Иды, Она ничего не имела против меня лично, но ей не нравилось, что я иностранец. В ее памяти еще были живы времена сталинских репрессий, когда связь с иностранцем могла стать роковой. У нее было два сына (сводные братья моей жены), работавших инженерами на оборонных предприятиях, и она боялась, что из-за брака ее дочери с иностранцем они могут потерять работу. Когда ей объяснили, что я здесь почетный гость и персона грата в глазах КГБ, она возразила: «Да, я понимаю. Сегодня он персона грата, но кто может гарантировать, что завтра он не станет персона нон грата?» Сейчас наши отношения нормализовались, и мы время от времени навещаем ее в деревне, где она живет, но по сей день она наотрез отказывается переступить порог нашей квартиры и не разрешает этого сыновьям.

Хочу рассказать о забавном недоразумении. Адреса предприятий, работающих на оборонную промышленность, держатся в тайне и заменены номерами «почтовых ящиков». Зачастую эти предприятия просто называют «почтовыми ящиками». Когда Ида сообщила мне об опасениях своей матери, она пояснила, что они возникли из-за работы ее братьев в «почтовом ящике». Все время я получал письма через свой почтовый ящик на Главпочтамте и поэтому решил, что ее братья — почтовые служащие. Это меня серьезно озадачило. Конечно, быть почтовым служащим означает выполнять ответственную работу, но неужели она до такой степени «секретна», что ей может повредить общение с иностранцем, тем более если к нему благоволит КГБ?

У Иды было много друзей, знакомых и родственников, и я быстро вошел в их круг как «свой», получил возможность самому наблюдать жизнь русских людей, деля ее с ними.

Моя мать прожила с нами всю зиму, а большую часть лета провела в Голландии. Мы жили на последнем этаже без лифта, и ей в ее возрасте было все труднее подниматься по лестнице. К счастью, в то время мы уже могли проводить летние отпуска в других социалистических странах и вместо Москвы встречались с ней каждый год то в Венгрии, то в Чехословакии, но чаще всего в ГДР. По иронии судьбы, после демократических революций в Восточной Европе эти поездки для меня закончились.