Иначе жить не стоит. Часть третья
Шрифт:
Палька отворачивался от цветов и не попробовал конфеты.
Недоброжелательно следил за Катериной — ишь как похорошела и повеселела! Щеки горят, глаза горят, голос какой-то особый, со звоночками. Обновки шьет одну за другой… И что нашла в нем? Веки как тряпки, нависают на глаза. Закуривает — руки прыгают. Концы пальцев желты от табака. И весь пропах табачищем. Резкий, неуравновешенный, чуть что — кричит. На Катерину смотрит как кот на сало. Надо думать, женщин у него было видимо-невидимо…
Ничего плохого о нем не скажешь — ну, сперва был противником, так не он один! Зато как только разобрался,
И все-таки Пальку передергивало, когда в их доме появлялся Алымов — свежевыбритый, с белым подворотничком на гимнастерке военного образца.
Что угодно, но не мог он вынести мысли о близости сестры с этим человеком!
Катерина понимала, почему не заходит Кузьма Иванович в дни, когда гостит Алымов, почему у Кузьминишны растерянное и огорченное лицо, — тут ничего не поделаешь. Но молчаливая злоба брата ее смущала. Ему-то что не по душе?
Однажды, уже в октябре, когда зарядили дожди, Алымов не приехал в назначенный день, а Палька был тут как тут. Поужинал и устроился в своей комнате, где теперь повсюду попадались вещи Алымова: книги, бритвы, мыльница, резиновые сапоги…
Катерина, не спрашиваясь, вошла и села напротив Пальки.
За окном лил и лил дождь, сбивая с деревьев последние листья.
— Тополь облетает, — сказала Катерина.
— Да. Он позже всех, кажется.
— На яблоньках тоже долго держатся… Павел, что ты думаешь об Алымове?
Черт бы побрал дурацкое положение брата при взрослой сестре!
— В данной ситуации важней, что думаешь ты.
Катерина не приняла шутливого тона.
— Меня как-то Леля спросила о родителях Никиты, хорошие ли они. Я тогда… Ну, в общем, теперь я спрашиваю: хороший он человек или нет?
Палька нехотя вытягивал слова:
— Он умный. Очень энергичный.
— Я не о том.
— Вот, право, как я могу ручаться?..
Из степи порывами налетал ветер. Бросал в стекло дождевые струи и постукивал по нему черной тополиной веткой. На ветке мотался одинокий лист.
— Опять дороги развезет.
— Люба говорила, в бараках крыши протекают.
— Починили вчера… Слушай, Катерина, это не мое дело, по он же вдвое старше тебя. Знаешь, сколько ему? Больше сорока.
— А я сама стала взрослая-превзрослая.
— Ты уверена, что он не женат?
— Почему же? У него жена и сын, он мне рассказывал. Только они живут врозь. Уже три года. Это вторая жена. С первой он разошелся в молодости.
— Так я и думал! И что же он тебе предлагает? Стать третьей?
Катерина взвилась с места — покраснела, ноздри раздуваются.
— Ничего не предлагает. Понимаешь ты, не смеет ничего предлагать!
— Закипел кипяток! Садись, не распыляйся. Чего ж ты тогда выспрашиваешь?
— Понять хочу.
— Просто так — из любопытства?
— Нет, не просто так.
Она подошла к окну и поглядела, приблизив к стеклу лицо, — льются, льются, искрясь на свету, нескончаемые струн. И откуда столько воды?
Присела на подоконник, подтянула стул, чтоб поставить ноги, и тотчас вспомнила день, когда вот так же сидела и вела с братом серьезный разговор… Шла на подвиг. Думала, этим закроется от жизни! Нет, она ни о чем не жалеет. Есть
Светланка. Даже подумать страшно, что ее могло бы не быть. Но жизнь есть жизнь… Год назад казалось, что можно прожить памятью. Нельзя.— Способен ты понять, Палька, что мне интересно? Он старше, умней, опытней. Что я такое? Поселковая девчонка. Один человек сказал — шахтерская мадонна.
— Игорь?
— Игорь… Что я видела? Дальше Ростова не бывала. Компрессорная, поселок, эта хата — все. Понимаешь, мало мне. Тесно. Вот когда в партию вступала, некоторые удивлялись — родить должна, до того ли! А я — всего хочу. Во мне силы много. На том собрании — помнишь? — я ж крылья ощутила. А когда Чубак говорил, для меня это было… ну, самая-самая высота.
— А при чем тут Алымов?
— Ты бы видел, как он тогда… почти как Чубак. Рукой потрясает, гремит…
Она засмеялась.
— Гремучий он. Есть у вас в химии такая гремучая смесь?
— Она, между прочим, взрывается.
— Ага. И он тоже. И вот когда я чувствую, что могу его поворачивать как хочу… Злющий, а я поверну — и он добрый. Нет, ты не поймешь!
Палька подошел к ней, взял ее за плечи.
— Катерина, не выходи за него.
Она упрямо повела плечом. Не выходить?.. И он не предлагал, и сама не думала — выходить. Но что делать, если ей интересно и жутко, — каждый день заново испытываешь свою власть над ним, и радуешься, и даже злорадствуешь порой, и вдруг обмираешь от странного ощущения, что сама — в его власти.
Недобро усмехнувшись, Катерина бросила:
— Я и не собираюсь, с чего ты взял?
Стряхнула с плеч его руки, пошла к двери, остановилась.
— Ты мне так и не ответил. Хороший он человек?
— Не думаю.
Она постояла, глядя перед собою, кивнула и вышла.
А назавтра приехал Алымов, и Палька снова увидел ее оживление, услыхал ее особый голос — со звоночками.
Весь вечер он сидел за столом как прикованный, ни на минуту не оставляя их. Ему почти хотелось, чтоб сестра попробовала избавиться от него — уж он бы ее проучил! Он бы наплевал на все и шуганул этого старого бабника так, что его сапоги и мыльницы полетели бы через забор!
Но Катерине, кажется, и брат не мешал, и Алымов был не так уж нужен.
Она опять завела разговор о жилье:
— Зима надвигается, неужели вы так зимовать будете?
Ушла кормить Светланку и не вернулась.
Алымов курил, зажигая одну папиросу от другой.
— Поедем с утра к вашему Чубаку, — тоном приказа сказал он. — Поставим вопрос ребром.
Пальке хотелось нагрубить Алымову… Но как грубить, если он собрался ставить вопрос ребром?
Скрипнув зубами от злости, Палька начал обсуждать с Алымовым, что и как говорить Чубаку.
Чубак сказал:
— Родить вам жилье не могу. Добром взять негде. Ищите и захватывайте, я поддержу. — Он лукаво поглядел на Алымова и Светова. — Неужели мне вам подсказывать, где и какое ведомство что-то не использует? Может, Клаша Весненок что-нибудь вам присоветует?
Намек был ясен. Три дома, не достроенных железнодорожниками, давно привлекали их внимание — близко, стены под крышей, осталось поставить перегородки, навесить двери, настелить полы. Если бы их отдали добром!..