Илья
Шрифт:
Илью узнали, верно, кто-нибудь видел - в бою ли, после. Юноши, выведенные Вольгой из окружения, участвовали в битвах. Илье хотелось знать, все ли остались живы, и было страшно услышать, что нет.
Оказалось - все. Взрослые ли старались их беречь или так сложилось по какой-то иной причине, но все двадцать два человека выжили и вернулись в Дозор.
Где сейчас Вольга, они не знали, но подробно рассказали, как с ним расстались. Как наставник велел им рубить с вечера слеги, а с утра искать гать. И как она сразу нашлась, хотя ни тропинки, ни дороги к ней не было. Совсем новая, ровная, ни одного гнилого бревнышка, будто вчера положенная.
От
Илья уже знал, что нет.
Мальчишки ничего не понимали.
– Может, Соколик знает, куда Вольга Святославич поехал?
– неуверенно предположил кто-то.
– Наставник его выделял.
– Это потому, что самый младший, - торопливо пояснил еще один: испугался, как бы не подумал Илья, что у Вольги водились любимчики.
Все согласно закивали.
– Ой, а Соколик-то уехал, - спохватились.
– В Киев уехал, тебя, Илья Иваныч, хотел хоть одним глазком повидать.
Разъехались, значит. Доведется встретиться - расспрошу.
Но вряд ли младший из дозорных отроков знал больше, чем другие.
****
От основной дороги уже ответвлялась еще мало накатанная, новая, но вполне уже заметная дорожка. Видно, удобным показалось людям не в обход болот ездить и ходить, а срезАть путь по гати.
Сивка без труда перешел вброд к утесу, выдвинувшемуся в реку, - Илья даже сапог не замочил. Начало гати было уже кем-то отмечено врытыми столбиками. И дальше то там, то здесь торчали воткнутые слеги - для удобства, чтоб каждый шаг не прощупывать.
Илья на гать не пошел. Присел, опустил руку в жижу болотную, нащупал бревнышко, другое, огладил, подержал руку, прощаясь. Затем и приезжал: попрощаться. Путь его лежал в другую сторону.
В Карачарово, к заросшим травой холмикам под крестами на тамошнем кладбище - поклониться. "Благословите, батюшка с матушкой. Еду искать великого боя. А в какую сторону - не ведаю".
Глава 25
Теперь зигзаги, по которым они ходили, становились все короче, и все чаще замыкались; как будто кружили они у одной какой-то точки; промахиваясь, искали ее. Амадео слабел, держался за голову и часто плакал: голоса в его голове кричали, гремели, разрывая ее, и ничего нельзя было понять. Сервлию было тесно и душно; ему казалось, что от этих безнадежных поворотов он тоже начинает сходить с ума.
– Пойдем, - на очередном повороте Сервлий решительно потянул Амадео за рукав в другую сторону - к воле, простору, дальним перелескам.
– Пойдем, - неожиданно покорно согласился Амадео. Он послушно шел за греком, и тому уже казалось, что они вырвались из заколдованного проклятого круга, как вдруг Амадео развернулся и молча заковылял назад.
Сервлий стоял в растерянности. С одной стороны у него были свобода, простор, Русь и с вьющимися облаками бездонное небо над ней, с другой - маленькая фигурка нелепого спутника его нелепых и необъяснимых странствий, спотыкающаяся, обреченная.
Сервлий
плюнул себе под ноги, крепко плюнул, со словцом, и пошел догонять Амадео.****
Заночевали они в каком-то овине, кажется, брошенном, среди сопревшей соломы. Выбирать не приходилось: других строений вблизи не было, а между тем темнело быстро - надвигалась гроза. Впрочем, овин - это было не так уж плохо: случались у них ночевки куда хуже. Сервлий стал устраивать из соломы гнездо, чтоб потеплее было спать, да и помягче.
Амадео обессиленно прислонился к косяку, едва лишь вошли, там и оставался.
– Спрячься, - вдруг сказал он ясным твердым голосом.
Сервлий распрямился, недоуменно поглядел на него. Амадео обращался именно к нему, и лицо у него было осмысленным.
– Прячься быстрее, - повторил он требовательно.
– Они не должны тебя увидеть.
"Всё, теперь не только голоса, но и видения", - успел подумать Сервлий, но тут же услышал снаружи сначала конский топот, потом шаги и негромкие голоса. Кто бы ни были "они", от которых Амадео стремился его скрыть, они были реальны.
Сервлий торопливо зарылся с головой в солому в глубине овина, оставив лишь малую щель, чтобы видеть происходящее. Амадео остался на месте.
Дождь рухнул внезапно, настойчиво и громко зашуршав по крыше овина. Вдалеке загремело.
В свете зарницы отряхиваясь и ругаясь, в овин вошли трое. Один из вошедших затеплил фонарь.
– Осторожно, - предупредил другой, - тут кругом солома.
Говорили они на той дурной латыни, которая была в ходу в западной церкви.
– Тут кругом вода, - огрызнулся тот, что был с фонарем. Крыша овина и в самом деле была дырявой; совсем рядом с говорившим текла тонкая струйка. Он огляделся, кивнул на прижавшегося к косяку Амадео.
– Вот он.
– Беглый монах, - заговорил третий из пришедших. При звуках его голоса Амадео вздрогнул и неловко встал на колени.
– Ваше пре...
– Молчи, - прервал его тот, - встань и отвечай на вопросы. С тобой был спутник. Где он сейчас?
– Он ушел сегодня, - бесцветно ответил Амадео.
– Ему надоело... ходить по кругу. Он звал меня с собой. Я хотел... но не смог.
– Хотел, но не смог, - задумчиво повторил вопрошавший.
– Интересно.
Двое других, между тем, споро собирали солому; распаковав один из тюков, принесенный снаружи, где, видимо, под небольшим навесом, помнившимся Сервлию, привязали лошадей, соорудили из соломы нечто вроде кресла, накрыв кожаной попоной. Тот, что разговаривал с Амадео и, похоже, был ему знаком ("Ваше преосвященство", хотел сказать Амадео. Епископ?), опустился в это кресло; ему подали бокал. Лица его Сервлию не было видно, но он догадывался, что епископ не сводил при этом глаз с Амадео.
– Ты впал в гордыню, монах, вообразив, что обрести Чашу предназначено тебе.
Амадео поник головой. "Меа кульпа", - прошептал он.
– Карта у тебя?
– резко спросил епископ.
****
В побеге монаха из монастыря, в общем-то, не было ничего примечательного. Время от времени такое случалось. Бежали из-за женщин; бежали, не выдержав скудной монотонности монастырской жизни, усомнившись в призвании. Бежали просто так, особенно молодые и особенно весной. Если был ясно, что это побег, а не, скажем, исчезновение монаха, требовавшее расследования, и не было при этом кражи монастырского имущества или иного тяжкого проступка, их не преследовали.