Иди ты... в жёны
Шрифт:
На стене сбоку вешалка, которую дед сделал сам из досок, а крючки из толстой проволоки и гвоздей. Не знаю, сколько лет этой вешалке, но точно знаю, что она старше меня. Миллион раз предлагали им её поменять, даже сами покупали новую и нахалом привозили, но бабушка с дедушкой ни в какую не соглашались менять то, что сделали когда-то сами, не имея денег купить это в магазине.
Но самая любимая мной часть прихожей – это трельяж. Небольшая коричневая тумбочка на четырех деревянных ножках, а на ней три больших вертикальных зеркала, из который, если поставить боковые зеркала параллельно
Это были нулевые без гаджетов. Мы делали развлечение из всего, что попадалось под руку.
Обувь я снимать не стала – в пыли всё.
Прошла в босоножках дальше в дом. Заглянула на кухню, где стояла потрескавшаяся печка, давно не видевшая свежей побелки, и старый бабушкин гарнитур. Папа говорил, что этот гарнитур мой ровесник. Бело-зеленый бабушкин любимчик. Тридцать лет, а выглядит даже получше меня.
Умели же раньше мебель делать!
Здесь же, на кухне, небольшой столик под окном с двумя табуретками под ним. Дед сам вырезал, когда у него инструмент появился. Импортный. «Лысьва» - плита на все времена, бабушкина любимца. А на ней чугунная сковорода. Ну, и куда же без холодильника «Бирюса»?
Я прошла в зал, где с моих губ слетел тихий смешок.
На ТВ-тумбе стоял телевизор. Плоский. Уже современный. На юбилей свадьбы дарили бабушке с дедушкой лет семь назад. Небольшой клочок современности в океане советской ностальгии, но накрыт он неизменной белой вязанной бабушкой кружевной салфеткой.
Что-то меняется и модернизируется, но что-то вечно.
Внезапно я услышала странный шум за спиной. По спине пробежал холодок. Я хотела обернуться, но почувствовала, как через легкое летнее платье мне что-то уперлось между лопатками.
– Стой! Стрелять буду! – донесся из-за спины смутно знакомы прокуренный мужской голос.
– Свои! – сдавленно выронила я, но руки инстинктивно подняла. Наверное, подсознательно понимала, что нужно показать, что я не вооружена и пришла с миром.
– Вижу, что свои, - хмыкнул всё ещё подозрительно знакомый голос сзади, и со спины исчезло давящее ощущение холодного оружия. – Не свои бы даже бзднуть не успели, - уже с улыбкой в голосе отозвался мужчина.
Я обернулась, и брови мои стремительно подлетели вверх.
– Дядь Петь?! – и только сейчас я смогла выдохнуть, но бешено колотящееся в груди сердце, пока не спешило успокаиваться. – Ещё секунда, и вы бы смогли меня убить, даже не выстрелив. Нельзя же так пугать!
– А в хату, за которой я присматриваю, можно вламываться без предупреждения? – резонно заметил сосед моего деда, вешая ружьё за ремень на плечо. – Ты руки-то опусти. Я, вроде, не хэндэхохал.
– А… Ой! – я тут же опустила руки, не зная, куда их теперь деть. С поднятыми будто бы удобнее было. – Вы видели, как я заходила?
– Видел, конечно. На рыбалку собрался. Сапоги натягиваю, смотрю, знакомая рыжая шевелюра в дом лезет.
– Могли бы просто окликнуть, раз узнали. Ружьё-то зачем?
– Так интереснее, - хитро улыбнулся дядя Петя. Он чуть старше моего папы и всю жизнь прожил в этой деревне. Уезжал, разве что, за высшим образованием в город, когда выпустился из школы. – А
ты какими судьбами здесь? Говорят, ты какая-то крутая директорша в городе.– Кто говорит?
– Да, в магазине говорят.
Перемыть кому-то косточки – одно из любимых занятий в местном магазине. Пока народ ждёт хлебовозку, можно пройтись не только по одной личности, но и по всем его родственникам до седьмого колена.
– Директорша, - кивнула я согласно.
– Давно тебя видно не было. Дом продавать приехала?
– Нет. Просто в отпуск.
– По корням соскучилась, - одобрительно закивал дядя Петя. – Стареешь.
Жирной меня уже называли. Теперь ещё и старой.
Спасибо, пожалуйста!
– Можно и так сказать, - ответила я обтекаемо. И, чтобы дальше не пошло любимых расспросов о семье и детях, я быстро перевела стрелки на собеседника. – А вы как поживаете?
– Как сала килограмм, - несколько устало вздохнул дядя Петя. – На почте сторожем работаю. Ты-то надолго к нам?
– Не знаю. Может, на месяц. Может, на всё лето.
– Ой, Никитке скажу – облезет, - ухмыльнулся мужчина.
Стоило соседу назвать имя своего сына, как перед глазами поплыли картинки из того самого лета, где мы с Никитой, будучи шестнадцатилетними взрослыми, клялись в вечной любви и украдкой целовались под цветущей яблоней. А потом его пчела в губу ужалила.
– Как, кстати, Никита поживает?
– Жена, трое детей. Своя квартира, машина, образование, - он так всё это перечислял, что в конце я ждала что-то типа: «Смотри, кого ты потеряла». Но нет.
– Через месяц, кстати, должен приехать, да шпану свою до конца лета у нас оставить.
– Всех троих? – удивилась я.
Мне кажется, меня одну в детстве бабушка с дедушкой кое-как выносили, а тут сразу трое.
– Двоих. Третий ещё совсем мелкий, а я от двоих и так на рыбалке целыми днями прячусь, - ехидно улыбнулся дядя Петя. – Ты это, Любка, приходи к нам на ужин. Тут-то, поди, и есть нечего. А пока ты за продуктами сходишь, пока приготовишь… Короче, давай к нам. Моя бабка будет рада. Как раз тебя недавно вспоминала.
– Спасибо, но я, наверное, сейчас приберусь и сразу спать лягу. Устала с дороги.
Это раньше, подростком, я к ним свободно бегала, и мы, каким-то чудом, находили общие темы для разговоров. Но сейчас, когда я очерствела от постоянной работы, я не представляю, о чем вообще можно говорить с людьми, которых не видела больше десяти лет.
– Ну, ты хоть в гости зайди, - кажется, обиделся.
– Сметанкой да молоком тебя угостим.
– Это необязательно.
– Тогда мы с бабкой к тебе сами придём.
– Хорошо, я зайду.
Дважды меня уговаривать не надо.
Дядя Петя ушёл, а я, занесла чемоданы в дом. Переоделась в одежду попроще и начала уборку.
Незадолго до смерти деда папа смогу уговорить его на то, чтобы ему пробурили скважину и провели воду в дом. Гонять с флягой до колодца в конце огорода деду было уже тяжело. Но из упрямства отказывался от воды в доме, так как считал, что стены отсыреют и покроются плесенью. Понадобилось много времени, чтобы убедить его в том, что такого не будет.