И вспыхнет огонь
Шрифт:
– Я знаю, Б. Д., - ответил Джейк.
– Знаю и то, что рискую потерять работу. И все равно я против того, чтобы передача пошла в эфир. Подумайте об этом. Давайте я покажу вам самый конец. Я уверен, вы поймете, почему я готов остаться без работы, и согласитесь со мной.
Под ложечкой у меня противно засосало. Надо мной тоже стоит начальство, и это начальство заявило, что программа "Всадники зовут" будет при всех условиях показана телезрителям. При всех условиях. И обсуждению этот вопрос не подлежит. Да, происходит что-то не совсем понятное. Время для коммерческой передачи купили у нас за неслыханную цену, и сделал это военный концерн,
– Начинайте, - распорядился Джейк в микрофон. И когда свет в просмотровой погас, повернулся ко мне: - Вы сейчас увидите их последний номер, Б. Д.
...Чистое голубое небо на экране, томные, ленивые аккорды гитары. Камера медленно ползет по небу: легкие белые облака, маленькое, бесконечно далекое солнце - не солнце, а крошечная светящаяся точка. Эта точка подплывает к центру экрана, и в этот момент в аккорды электрогитары вплетается тихое жужжанье ситара. Медленный, очень медленный наезд на солнце. И чем больше становится его шар, тем громче жужжанье, гитара смолкает, и начинает отбивать ритм барабан. Громче, громче гудит ситар, и жестче стук барабана, и все быстрее, быстрее, а солнце продолжает расти, и наконец весь экран заполняет невыносимо яркое сияние. Ситар и барабан словно обезумели, но, перекрывая их, звучит голос - словно стон больного в горячечном бреду:
– Ярче - тысячи - солнц...
Свет чуть бледнеет, из него проступает прекрасное лицо женщины с темными волосами, огромными глазами и влажными губами, и вдруг на звуковой дорожке остаются только приглушенные воркующие звуки гитары и тихие голоса:
– Ярче тысячи... тысячи солнц!
Лицо женщины расплывается, вместо него на экране - "Четыре всадника" в черных одеждах, и мелодия, возникшая с появлением лица женщины, переходит в минор и звучит уже как погребальная песнь под аккомпанемент скорбных, отрешенных аккордов электрогитары и тоскливого гуденья ситара:
– Мир темнеет... темнеет... темнеет.
Монтаж вставных кадров:
Горящая вьетнамская деревня, убитые женщины, дети...
– Мир темнеет, темнеет, темнеет.
Горы трупов в Освенциме...
– И ночь!
Гигантские кладбища машин, на переднем плане - худые, как скелеты, негритянские ребятишки в лохмотьях...
– Я умру...
Охваченное пламенем негритянское гетто в Вашингтоне, на заднем плане -туманный силуэт Капитолия...
– ...не увидев рассвета!
Огромное, во весь экран, лицо "всадника"-солиста, сведенное судорогой отчаяния и экстаза. Ситар играет в дубль-ритме, горестно плачет гитара, и "всадник" кричит в исступлении:
– Но я еще жив, и дай мне пройти этот путь! Скорей, я зову вас с собой, остались мгновенья!
Снова лицо женщины, но бесплотное, прозрачное, сквозь него бьет беспощадный желтый свет. Все быстрее рокочет ситар под обреченное рыданье гитары, и "всадник" заходится в неизбывной муке:
– И вспыхнет огонь, великий огонь озарит мое небо!
На экране - ничего, кроме жесткого, ослепляющего света...
– Смерть! Хаос! Ничто!
Экран мгновенно гаснет. Через несколько секунд чернота начинает высвечиваться
вдоль горизонта тусклым синеватым заревом...– Пусть вспыхнет огонь... великий огонь... наш последний свет... Никто не вернется, чтобы снова пройти этот путь!
Музыка смолкает. В полной тишине экран освещается взрывом чудовищной силы. Рвущий барабанные перепонки грохот. Медленно разворачивается зловещий гриб атомного облака. Под слабеющий гул и рев оно наливается огнем. Снова, на этот раз едва различимое, проступает сквозь атомное облако лицо женщины. И, заглушая рев, с непристойным благоговением шепчет голос:
– Ярче тысячи... Боже великий, ярче тысячи... тысячи солнц!
Экран потух, в зале зажегся свет.
Я сидел и глядел на Джейка. Джейк глядел на меня.
– Какая мерзость, - наконец произнес я.
– Меня просто тошнит.
– Вы ведь не согласитесь показывать ее людям, правда, Б. Д.?
– тихо спросил Джейк.
Я быстро прикинул. Номер занял минуты четыре - четыре с половиной... пожалуй, можно попробовать.
– Вы правы, Джейк, - решил я.
– Мы не станем показывать людям этот бред. Вырежем номер и втиснем еще какую-нибудь рекламу. Время будет покрыто полностью.
– Вы не поняли, Б. Д., - ответил Джейк.
– Контракт, который навязал студии Херм, не позволяет нам ничего менять. Мы показываем все как есть или вообще ничего не показываем. А пленка вся такая.
– Что значит - вся такая?
Джейк заерзал на стуле.
– Эти ребята... понимаете, Б. Д., они больные...
– _Больные_?
– Они... видите ли, у них навязчивая идея, они влюблены в атомную бомбу. Все, что они делают, бьет в одну точку.
– То есть, значит, что же - _вся_ пленка такая?
– Вот именно, Б. Д. И мы показываем этих маньяков ровно час или не показываем вообще.
– С ума сойти.
Мне хотелось сказать Джейку: "Сожгите ленту и спишите миллион долларов в убыток". Но я знал, что эти слова будут стоить мне места на студии. И еще я знал, что не успеет закрыться за мной дверь, а на моем месте уже будет сидеть человек, который не пойдет против воли начальства. Начальство же, судя по всему, просто выполняет волю еще более высокого начальства. Стало быть, все бесполезно. И выбора у меня нет.
– Ничего не поделаешь, Джейк, - сказал я.
– Будем показывать все как есть.
– Больше я здесь не работаю, - сказал Джейк Питкин, человек отнюдь не славившийся свободомыслием и независимостью взглядов.
10 дней до часа "ч"...
– Но ведь нам тогда придется нарушить договор о запрещении ядерных испытаний, - сказал я.
– Мы назовем это использованием атомной энергии в мирных целях, и пусть русские потом кричат сколько им угодно, - ответил заместитель министра. Судя по всему, новость ошеломила его не меньше, чем меня.
– Это безумие...
– Возможно, - согласился заместитель министра, - но вы получили приказ, генерал Карсон, и я тоже получил приказ. Сверху. И четвертого июля в двадцать часов пятьдесят восемь минут по местному времени вы сбросите атомную бомбу силой действия в пятьдесят килотонн в намеченном квадрате долины Юкка.
– Но зрители... оперативные группы с телевидения...
– Они будут находиться на безопасном расстоянии от поражаемой зоны - не меньше двух миль. Надеюсь, стратегическое военное командование способно обеспечить такую точность попадания в экспериментальных условиях.