Хвак
Шрифт:
– Я тебе щас перескочу! Кто они, где они? А?
– Служки да жрецы, числом семеро, повелитель. Вооружены секирами и цепами. Даже мечами. Уже рядом. Подкрадываются.
Хвак струхнул и на миг притаился, в беспомощной надежде, что удастся тихо пересидеть, и что гроза пройдет стороной... А может просто повелеть Джоге, чтобы тот колдовством управился с этими жрецами? Нет. Нет и нет! И дело не в том, что Джога может с ними стакнуться, а его, Хвака предать, такого быть не может, ибо Хвак хорошо прощупал Джогову сущность: клятву тот преступить не способен, точно так же, как и убежать из живого тела не может... А просто... Не хочет Хвак, чтобы в его сущности кто-то другой главенствовал! Хвак нащупал мотыгу влажною ладонью, заорал как можно страшнее и выпрыгнул из храма наружу.
Но и жрецам было не привыкать к святотатцам: не каждый, конечно, день, да уж не реже трех раз в год вламывались в уединенный храм
Однако, огромный толстяк с мотыгою в руке оказался на диво расторопным: только примерился главный воин-жрец смахнуть с высоких плеч орущий кочан, как сам упал замертво с размозженной головой. Убитый жрец повалился в одну сторону, Хвак скакнул в другую, а обломки от мотыги вообще разлетелись по кустам.
Конечно, этот храм был посвящен самому воинственному богу из всех, богу Ларро, и его жрецы по сути своей должны были уметь обращаться с оружием, хорошо им владеть, да только где их возьмешь в большом количестве, этих воинов-умельцев, когда на починку самого храма денег не хватает, когда жить приходится впроголодь, когда жрецы и служки вынуждены самолично охотиться, землю возделывать... Тут уж не до молитв, тут бы ноги не протянуть, а не то что охрану содержать... Обычно служители святости брали против случайных злоумышленников внезапностью и количеством, да вот сегодня оплошали... Единственный обладатель меча, отец Ковонча, повержен: этот толстый, вдобавок, выдернул прямо из рук неуклюжего служки-крестьянина молотильный цеп - вон, размахался, сейчас всех поубивает! Бежим!
И помчались с невысокой горы шестеро оставшихся в живых защитников храма, а вдогонку за ними раззадоренный внезапною победою Хвак! Но только и он оказался воин не из великих, не способный даже предусматривать случайности в бою: сначала камень под ногу попал и Хвак споткнулся, да тут же молотило, висяга цеповая, вильнула в неопытной руке, ткнулась и застряла между ног! Потерявший равновесие Хвак кубарем катится с горы вслед за убегающими, орет на два голоса, один другого жутче! Ох, страшно жрецам! И брызнули они в разные стороны, по заветным тропкам петлять, не заботясь более ни о чем, кроме как о сохранности собственной шкуры! Каждый из них бежал и явственно слышал предсмертные крики забиваемых и раздираемых на части соратников - их уж не воскресишь и не воротишь, а жизнь-то одна! Бог Ларро хоть и лют, хоть и грозен, но вымолить у него прощение все-таки попроще будет, чем у этого людоеда, что по пятам гонится! Скорее, скорее... уже настигает!..
Катился кубарем Хвак не очень долго, но зато по корням, по камням, да по ухабам - и тем не менее, даже портков не порвал, ни нового синяка на нем, ни шишки - так уж ему повезло на сей раз.
– Нет, нет, повелитель!– поспешил ответить демон Джога на зарождающуюся Хвакову мысль, - ты прямо запретил колдовать, и я сего не могу, без твоего нарочного разрешения, увы. Подпрыгивал я на кочках, головою и седалищем, наравне с тобою. Кричать твоею глоткою - вскрикивал, было дело, особенно когда ты сознанием замирал в полете, но ты мне этого не запрещал.
– А-а... Тогда ладно. Так он как махнет мечом - я едва увернулся, а он все равно попал... по кувшину! Только-только ведь хотел жажду утолить, а теперь - опять воду хлебать?
– Ну не масло же, повелитель, не благовония. Крови попей, пока не свернулась. Зато еда уцелела. А, повелитель? Денежки-то целы, правильно я говорю? Всегда можно будет купить того и этого. А сейчас хорошо бы вернуться за мешком? Туда... ну... наверх... к мешку?
– А-а...
К храму. Ну что ты ежишься? Они все давно уже убежали. Пойдем вернемся, да закусим, чем боги ниспосла... К цуцырям богов! Я сам добыл пропитание, вот этими вот руками! И всегда сам добывал, еще когда и земледельствовал, всегда без богов обходился, своим умом! Одна лишь Матушка Земля давала мне жизнь и пропитание, ее я чтил и чту всем сердцем. А эти все... и этот... Знать его не желаю! Поедим, а потом в трактир заскочим, винца возьмем. Да и рубаху надобно постирать...– Портки заменить.
– Да, дело говоришь, Джога, портки заменить, а то уже по швам треснули... Это... А почему ты про портки вдруг заговорил? В насмешку, да? А, Джога?
– Повелитель, но я просто поддерживал беседу! Всё, всё... кушать пора! Давай с вяленого ящерного мяса начнем? Хоть и не молочное оно, хоть и без червей, однако должно быть превкусное!..
– Гм. Будь по твоему, начнем с вяленого.
Хвак, весь еще во власти пережитого приключения, укусил вяленую ящерицу - вкусная, с жирком, запил глотком воды, заел горстью церапок... Отпустило, полегчало. Еды было, на первый взгляд, довольно много, но Хвак прислушался к урчанию в своем животе, вспомнил, что не ел очень и очень давно... можно сказать, со вчерашнего дня... Вот уже и кончились ящеркины хвосты, потом церапки, рыбу лучше заедать овощами, потому что хлеб тоже кончился. Черствый хлеб, да еще кисловат, не шибко вкусен, а все-таки с ним еда надежнее кажется, основательнее. И нет хлеба. И из запивки одна вода.
– У-ух, повелитель! Как я давно мечтал ощутить вкус пищи на своем языке, услышать хруст разгрызаемых костей в пасти... во рту своем, прочувствовать приятную послеобеденную тяжесть в желудке своем...
– Это мой желудок! И зубы тоже мои! А не твои, понял! Я ими жую.
– О, да, повелитель, конечно. Однако, ощущения, которые пришлись на твое движимое телесное имущество, сиречь естество, также стали и моими ощущениями. Я точно так же радовался прослойкам жира в той первой, самой крупной ящерице, я с точно таким же удовольствием воспринимал ушами хрумканье последнего клубня огородного растения бегеры... Вот я что имею в виду, а ничуть не права на сие имущественное владение. Повелителю угодно громко и быстро чавкать, роняя под ноги муравьям крошки и слюни из сиятельного рта, вот и твоя радость от поглощения твоей пищи, подобно малым крохам, выпадает на мою долю и я скромно разделяю ее, соседствую с нею. И еще, Хвак... Ты взял и выбросил их храма тело того неумехи, пентюха в рясе, а ведь он был еще свеж, и обычным ножом, что есть при каждом человеке, можно было вырезать из него самые сочные, самые вкусные...
– Цыц! Замолчи! Радовался тому, чему я радовался - вот и ладно. А чтобы человечину жрать... Впредь я запрещаю тебе, Джога, подзуживать меня на этакие мерзости. Нос и ухи оборву так, что взвоешь пуще прежнего!.. Не смей так больше, понял?
– Да, повелитель. Но... дозволь мне слово молвить?
– Говори.
– Помнишь, как я неосторожно подумал о переселении из твоего тела в тело одного из этих оборванцев, а ты...
– Помню. И разозлился, потому как ты смерти моей желал, кому же такое понравится? У меня, Джога, хорошая память, я не забыл, и все это только что было.
– Да, повелитель, я виноват. Но за столь краткое время вдруг все изменилось, и отныне подобные желания никогда ко мне не придут, ни за что меня не одолеют, повелитель!
– Вон как? А почему?
– Потому что я, шут богов, демон огня и пустоты Джога, совершил святотатство, преступление, за которое не будет мне пощады. Всесильные боги всегда прекрасны, во всем великодушны, со всеми добры и бесконечно милосердны, но это не мешает им твердо карать ослушников... Уж я-то знаю, и видел, и на себе слегка попробовал. А я - ослушник, пусть и не по своей воле. Я обязан был предпочесть небытие, а выбрал жизнь и клятву верности смертному, стало быть и участие, даже и подневольное, в разорении храма - не столько бессилие мое, сколько следствие ранее проявленной трусости и слабо... душия. Расплата впереди, мне от нее не уйти, но так пусть она... Пусть сей неумолимый миг подольше не наступит, вот чего я жажду.
– Гы-ы!.. Тут я согласен! Всё молотишь, молотишь долгими словами... Это чтобы я не умирал, а жил, ты к этому клонишь?
– Да, повелитель.
– Точно! Пусть я подольше поживу, я тоже этого хочу!
– Да, повелитель. Но я продолжу, с твоего позволения?
– А ты еще чего-то говорить собрался? Ну, давай... Куда бы его приспособить... И выбросить жалко, и мешается...
– Вот об этом-то, дорогой повелитель Хвак, я и собирался продолжить важный разговор. Уж ежели мы идем куда глаза глядят, то лучше выбирать путь и проводить дорожное время с пользою. Выбрось железяку сию, ибо меч сам по себе дрянной, да еще и жреческий, в любом людном месте беды с ним не оберешься.