Художник Её Высочества
Шрифт:
— Так понять надо было самой. Папа говорил: «Если бы мне удалось разобраться с углеродом-двенадцать, со всеми его загадочными энергетическими уровнями, я бы булки выпекал».
— …инкарнация — переселение душ. Плохой — в прямой кишке родишься. Хороший — в минерале. Потом спинку обточат, в кольцо вставят и будет кто-нибудь на пальце носить, не снимая в бане и ковыряя в носу.
— …Это уже могло увлечь. Голова — дом мечтаний.
— А мне даосизм нравится. Экологично мыслят. Не терзай природу, слейся с ней. Только не христиане, страхуилы-людоеды. Шаловливая церковёшка. То девчонок жгли на кострах, пидеры,
— Точно. Представить себе: мы пошли на балет — ну и что? нормально. Пошли арабки. На сцене белое «Лебединное озеро», и полный зал чёрных мешков с бронетанковыми прорезями для глаз. Жуть какая!
— …Китайцы прелесть. На вершине священной горы травы растут без корней.
Так они беседовали дальше и дальше в пришедшей ночи.
Интересная женщина оказалась. И с дурами скучно, и без толку хлопотливых в мыслях избегал, при которых рта нельзя открыть, чтобы не чувствовать себя корзиной для скомканных и выброшенных умностей. Эта многим интересовалась и многое знала. Хотя сразу обманула глицериновой медлительностью, но оказалась живым человеком. Но, ох, странным!
В том же духе закончился их разговор.
— Бог-то есть, — подвела черту после пересмешек по поводу религиозного творчества народов.
— В смысле? — приогорошился.
— Я не про того бога. Этому богу не надо резать баранов. Ему вообще ни до чего нет дела.
Степан помял кончик носа, и не отпуская его, прогундосил:
— М-м, ну-у ты про пантеизм?
Не ответила. И выяснять уже времени нет.
— Аби, извини, я сейчас должен идти в город.
— Пойдем, я с тобой.
— Нельзя. Я с человеком встречаюсь Быстрые перемещения, серьезный разговор.
— Встречайся, подожду.
— А если я с девушкой встречаюсь?
— Встречайся.
«Вот смола!» Начал злиться.
— А если я ей ноги задирать начну, ты, прислонютой сиротиночкой, рядом болтаться будешь?
Невозможно понять её неожиданное упрямство.
— Послушай меня теперь ты, Ван Гог занюханый.
Голову опустила, смотрит из-под бровей, кривится губами. Отойди дальше — человек в гневе. Но он-то рядом стоит и видит бурлеск.
«Что ей надо от меня, актрисетке? Невозможная девица!»
— Ты меня как сексуальный объект не интересуешь вообще. Если я с тобой целовалась, то я точно так же щенков целую. Если говорю, что пойду с тобой, значит, мне надо!
— Ну, знаешь..! — рассердился по-настоящему. — Если не скажешь, зачем надо, вытолкаю взашей!
В этот момент увидел, что Абигель уже не играет. Бурлеск, может, продолжается, но Петрушка бьёт Пьеро по голове колотушкой контактно.
— Мне нужно, потому что… — пауза. — Потому что… — снова молчание.
— Да почему, ядрена вошь?! — тряхнул её за плечи. — Почему, сумасшедшая?
Абигель осевшим голосом прошептала:
— Потому что я боюсь.
О, Август! О, Боб Бензольный! Чем он занимается?! Поднял руки к небесам и плетьми бросил книзу, хлопнув по бедрам. Вот-вот Лузин явится, Маша уже в машине… Убегать нужно со скоростью стрижа. И эта ещё сюда… Голова всмятку.
Сапоги всмятку. План-график всмятку. Глиссандо по белым клавишам ребром ладони.— Извините… Извините, у вас открыто.
В дверях Лузин. Его перекашивала тяжелая сумка. Он ничего не понимал, но первая тень сожаления на лице уже появилась.
— Тьфу на вас! Я вам всем очень рад, когда вас здесь нет!
Сожаление заполнило всё лицо Лузина. Лицезатмение прямо.
— Да не смотрите вы всё на меня таким тоном! — почти взвизгнул Степан.
Абигель грубо дёрнула его.
— Значит, вот какой девочке должен ноги на плечи закидывать, гомик?! — прыгнув к Лузину. — А ты, шпак, опять со своими пассатижами припёрся?
Хватит миндальничать, с чистой совестью можно яриться. Степан взял её сзади за плечи, но не больно, как женщину, повернул и мягко выпулил в сторону двери. Абигель по инерции пробежала несколько шагов, остановилась, спрятала лицо в ладонях.
Они стояли, ледяно замерев. Прошло несколько неприятных секунд. Вот повернулась, опустила от лица руки, и оба увидели, что Абигель противоестественно спокойна. В глазах ни зверства, ни гнева, рот расслаблен. Только еще не слетел со щёк туберкулезный румянец.
Степан тьфукнул и обречённо махнул рукой.
Поднялись к антенне. Сигнализация восстановлена, прибор лентами к антенным расчалкам.
— Я за компьютер, ты разбираешь коробки, руками протянутыми с престола помощи.
— Сами не знаем, — проворчал.
Разобрался с коробкам, выдавил заветное стекло и сбросил вниз две веревки: одну для прибора, вторую, с крюком, для них. С крюком вызревала возможная неприятность. Лучше, конечно, спуститься вниз, как делают альпинисты, по двойной веревке. Дернул снизу за один кончик — вся веревка свалится. Но здесь, на крыше, двойную не за что фиксировать. Пришлось остановиться на сомнительном варианте. Зацепить за край желоба крюком и спуститься — не проблема. Проблема: как веревку сбросить, когда спустятся вниз. Значит, крюк должен быть пятьдесят на пятьдесят: и чтоб держал во время спуска — убиться не убьешься, но ноги переломаешь, — и чтобы возможно было позже стрясти его снизу вниз. Степан целый час молотком отминал крюк до нужной формы.
Боеготовность полная. Лузин совершил ручкой какое-то неуместное аллегорическое движение и так набросился на кнопки, что запонка из клапана отлетев, упала на пол.
— Вечно вываливается. Помнишь, профессор намекал, что, мол, линза не за горизонтом событий? Нажму кнопку — должно вспыхнуть перед медиатором пушки.
Степан сделал над учёным движение, будто солил ему голову. В Индии, стране, удрученной змеями, отец сыпал на голову новорожденного щепотку алмазной пыли на долгую жизнь и благополучие. Благословляет художник сынка своего.
— Пуск!
Никакой вспышки. Лузин снова навалился на клавиатуру. На щеках хмельной румянец гарцует.
«Эх, пианист! Фуга твоя… Фугуй, фугуй».
— Нету. Но почему нет… ёб… понцы?!
«Э-э, паря, тебя понесло. Уже нехорошо.»
— Увеличиваю мощность, — лузинские пальцы играли аллегро. — Эписодий второй. Шарах!
Никакой вспышки.
— Слышь, эрудит, — не выдержал Степан. — Женщина без живота, что чемодан без ручки. Ну её, не знаю что, к едрене фене! Давай-ка, бросим без ручки, да рванём. А?