Художник Её Высочества
Шрифт:
Куда деваться датчанину, прижатому к морю, от своей знаменитой русалочки? Где развернуться итальянцу, если страна — тощий сапог, с гороховых царей пасующий Сицилию, улицы средиземноморского типа — пеналы и, куда ни поверни голову, взгляд упирается в нумерованные руины. Как размахнуться и ухнуть японцу без угрозы заехать локтем в солнечное сплетение ближайшего соседа, где теснота — национальная форма существования (теснота харакири эпатична), без которой, если не идеальный рабочий коллектив, то анархия и банда на банду. Упаси Бог заноситься, но где-то повезло русскому человеку, когда, отмахавшись от татаро-монгол, разозлившись, впитав золотоордынскую событийность, он пошел в мир. Некуда идти ни датчанину, ни итальянцу, ни японцу, кроме как резать животом набежавшую волну, зато славянин, наплевав в Киеве — колыбеле городов земли русской на второй закон термодинамики, как попёр за горизонт, за которым дикие народы себя не узнавали, потому что одно гражданское лицо приходилось на кусок тайги размером с Японию, и ломил так до Тихого
Несчастны люди, не испытавшие ностальгии. Или самые счастливые, и об этом не догадывающиеся, оттого, что всю жизнь живут там, где родились. Каждый раз, когда Бумажный возвращался домой, его душу словно опускали в кислоту, разъедающую изоляционное покрытие, и обнаженная душа меняла рабочую частоту, страшилась и наслаждалась.
Дед, когда узнал про степановы планы насчет образования, столичной жизни, процедил сквозь зубы: «Знал бы раньше — бараньим яйцам морду лапушкой сделал.» Потому, наверно, предчувствуя — порол Степана в детстве постоянно. Хватал ремень и, рыча, молотил советской звездой на бляхе со всей силой, игнорируя вопли извивающегося в руке отрока. Правда, бил не по внучку, а по всему, что есть вокруг в нескольких миллиметрах от тела. Этого было достаточно.
Степан, не отрываясь, коршуном следил за матерью, и когда она, сморщившись, схватилась за бок, подскочил.
— Что сказали в больнице?
Мать хлюпнула носом.
— Только попробуй соври мне, Павлик Морозов! — надавил жёстче.
— Киста.
Мать — классический ипохондрик. Для нее ячмень на глазу ассоциировался с ампутацией головы. А тут киста! И хотя врач давно гнал на операцию, она решилась буквально только вот, перед приездом сына.
— Знаешь, как он меня уговорил? — защебетала она. — Говорит: что вы-что вы?! раньше делали разрез от колена до лопаток, а сейчас надрезик с гулькин нос, вводят трубочку и чмок! высасывают вакуумом.
Она уже сдала анализы и вот сразу же моментально за пирожками, без глотаний микробов прогрессивного паралича, клянётся раз, обещает трижды, ляжет на операцию, хирург своей работой живёт, халат приоткрылся — на футболке: «На диете целый год пробыла девица, врач никак не попадёт шприцем в ягодицу», операция — пустяк под местным наркозом и через десять минут можно на дискотеку.
— Смотри у меня… — протянул, прикидывая степень её вранья. Но после пирожков сбегал в библиотеку, прочитал в энциклопедии, что болезнь ниже средней паршивости, но возможны осложнения, если запустишь.
К вечеру принял решение: ехать в Черногорск к могутнику Двухголовому. Может правда, смогут методиками «струн» заменить операцию, раз мать их так боится. Доктора у нас спасут от любой жизни. Из них только, Докторскую, колбасу делать.
Единственно, сьест ещё пирожок с картошкой, вытрет жирные пальцы о штаны, да выйдет в город доразобраться с одной кистой, вынашиваемой собственным организмом.
Что и сделал. Но по сравнению с мирской жизнью это уже китайское гнездо иероглифа, означающего «Основу сети». Вроде того что взять и потянуть за нить, распуская, как старый свитер, липучую сеть, накинутую на сознание.
Красноярск — столица любви. Красноярцы — от мала до велика — сладострастцы. Архитектура — эротические грезы. Безапелляционно утверждается, Москва — второй Рим и третьему не бысти. Необоснованные претензии и имперская, не подкрепленная реалиями, узурпация. Известно, что Красноярск древнее Москвы. Когда Клеопатра в Великом Восточном Посольстве (дотошно описанное Аврелием Виктором) основала Красноярск, на месте Москвы только три медведя пердели в берлогах. Факт не широкоизвестный, но предмет гордости историков Красноярска — Казанова (после того как сбежал из венецианской тюрьмы) скрывался от преследования в Красноярске. И даже некоторое время пребывал в партикулярном чине советника при губернаторе. И даже короткий отрезок времени во время инфлюэнцы шефа занимал сам губернаторский пост, возможности чего особенно благоволили почтенные жены высших чиновников города. Не говоря уже о том, что в пансионе Хлобудковой (бережно восстановленный реставраторами деревянный дом на углу Горького и Маркса) воспитывался внебрачный сын Марии Медичи от красавчика Кончини. Хотя считается, что мамаша собственноручно отравила его в политических интересах королевского дома, сбивая оппозиционное пламя строптивых вассалов во главе с принцем Конде. Сынок, правда, усоп в девять лет из-за банальной дифтерии, почему факт проживания сыночка в Красноярске и не получил заметной акцентации. Мало ли исторического материала? В таком случае, вот еще факт, бережно скрываемый ведомством, именуемым по цепочке ВЧК, ГПУ, ОГПУ, НКВД, короткое время МГБ, навязшее у всех в зубах КГБ, наконец, ФСБ. Гений всех народов во время ссылки оставил внебрачное дитё, волею вышеуказанного ведомства оказавшееся в Красноярске и выросшее на удивление приличным человеком (против папочки-то).
Так-то! А то Москва — второй Рим. Красноярск! — кусок неба упавший на землю, и Москве только соплю подтирать. Всю жизнь столица корчилась на управленческой дыбе, зато Красноярск, оставив себе любовь и наслаждения, правил державой фактически. Те же Бурбоны вершили судьбу страны не в Лувре, а на французской Ривьере,
где южный ветерок задувал под юбки фавориткам короля и рябил в бокале молодое вино. Климат субтропического Красноярска нежней влюбившейся проститутки. Четыре месяца как бы зимы (скорее осень с шёлковыми дождями), остальные двести сорок дней солнце не туманят облака, пляжи манят золотым песком, ласкающие струи Енисея теплее парных ночей. Тайга подступает прямо к двухэтажным коттеджам окраин, угрожая заполонить город живой зеленью. И такое может случиться (уж слишком буйно разрастается растительность), если работающая как часы коммунальная служба города вдруг прекратит ежедневную борьбу с кедровыми джунглями и полным составом двинет на карнавалы, которые бразилестее бразильских и случаются чаще, чем бреется влюблённый.Пекин представляет из себя квадрат, Чикаго — шахматы, Москва амёбообразна с щупальцами спальных районов, Красноярск картографически, сверху, один в один сердце. Сердце, раскаленное от любви.
— Шизофреника фриз ошейника носим горлостью, с гордой бодростью, — проговорил Степан и перевел реостатную каретку в первоначальное положение, из бараньих яиц в сердце, полное любви. Смена декораций.
Если немцы в средневековое время додумались носить в гульфике деньги, то русские в этом месте носили только то, что положено. Художник поносил там кое-что еще, и ему теперь ясно, что безумием можно играться как хочется (а в Красноярске восемь месяцев в году, само собой, тридцать градусов ниже нуля и сорокоградусные морозы случаются чаще, чем подбривается, смотрится в зеркало, и вздыхает чаще, чем дышит, влюблённая женщина). Теперь-то ясно, что это своего рода промокашка, промоченная ЛСД, мир, где входишь в горячие реки человеком, а выползаешь русалкой, покрытой серебряной чешуей. Где-то краем сознания понимаешь конечность иллюзии, при всем при том соглашаясь с материальностью апельсинов на елках. Главное в этот момент — перестать нервничать, исследовать, расчленяя, а самое приятное (белое-белое и приятно), что чувствуешь себя всё более и более богом. Или по крайней мере дэйвом, способным создавать в мгновение ока галикарнасские храмины, висячие сады, прочие чудеса, входящие в список семи чудес света, также выходящие из него. Но получая физиологическое удовольствие от того, что топчешь родную глину, необходимо препарировать дальше. Каретку выше, в мозг, где живут воспоминания. Тут такое дело: сердце, полное любви, раскалено и чадит, а вокруг аптечная чистота, дышать страшно — заразишь ещё.
— Сварите мне глаза, если это не сферический человек Платона!
Был бы Зевсом, взял бы стометровые ножницы, да разрезал, а ввиду того, что квалификация пониже, придется хитрить и рассекать символом расходящихся дорог. Кольца с гематитовой пирамидкой всё равно нет. Красноярск, если на него смотреть картографически, сверху, один в один фигура человека. Голова — Академгородок, река — позвоночник, подошвы ног — угольники ТЭЦ. Но главное — разделить мужское и женское начала. Вперёд!
Слова — ловушки внутреннего смысла. Имена — отражения души. Запах — качественная память. Слабый запах — воспоминание, сильный — ностальгия. Вдохни душой поглубже, художник. Что чувствуешь?
Ах, «Пачули»! Не духи — головокружительная отрава. Ах, Оксана! Где твоя талия — подобие талии изящной рюмочки за которую хочеться держаться и пьянеть от сюрреаллистических наслаждений. Припадание на колено! Губы припадающего трубочкой. Грудь планетой, с соска стекает вертлявая струйка сладкого шампанского, поймай её. Имена — цементирующая сила. Не одолеть без них хаос воспоминаний. Копыловский мост изогнул спину, ты на шее его держишь в руках вожжи, раздумывая: дернуть ли. Но не решаешься погонять, потому что тебя, как ездока, лишили смелости вот только что, самое большее три-четыре минуты пешком до дома на Ладо Кецховели. Музыкальный театр комедии, построенный после войны грустными пленными японцами. Кореяночка Котсин — «Цветочный башмачок», с которой так хорошо обо всём помолчать, и по-корейски, и по-русски. Красная площадь-дубль. Пионеры в гольфиках у вечного огня. Столкновение с девушками, Леной, Натой и наставником восточных мудростей между ними, угощающего нижние половинки женщин восточными слабостями. Девичьи пупочки, объёмом с рюмочку. В них коньяк, пьянка всю ночь и хмель, непонятно от чего больше: от коньяка или от самих рюмок. Фраза: «Так хорошо, что даже ничего не хочется». Монумент вождю мирового пролетариата. Владимир Ульянов, посол симбирской губернии, дворянин-революционер, режущий воздух акульим плавником ладони, — сердце. Желчь — целый квартал службы безопасности. Театр оперы и балета (новый год, от смеха уже икается, у балеринки на коленях написано: Подайте на пуанты. Три дня не танцевала. «Ах, эти Ленкины коленки!»). Краеведческий музей в египетских звёздах, звёзды — это додуманные мысли (поэтому они так светятся?), радуга в звёздном небе (редкость редкостей), концертно-танцевальный зал с пятью каменными масками, левая — с совершенно глумливой моськой. Шоу «Азарт», куда приходить со своей дамой всё равно, что приходить в ресторан со своим бутербродом. Пиплов по рёбрышко.
Объявление в разделе «Он ищет её», написанное с Вильчевским во время просушивания пивных бутылок по прочтению объявления раздела «Она ищет его», «Добропорядочная и порядочно развратная одновременно.» «Стёп, это как одновременно — сверху косички, снизу причёска — «Я упала с сеновала, отряхнулась и пошла»?»: «Мой амур попадает всё не в те места. Голубоглазая неунывающая стрела хотела бы попасть в яблочко (не более 47 кг.), впечатлительную хозяйку для встреч на территории нежных чувств. О себе: одинокий волк, некурящий, адоратор, на сём съевший собаку, ну полсобаки.» Неумывайка Нечёсова, панк, страшно заинтригованная, как это её можно адорировать в принципе.