Хрустальная колыбель
Шрифт:
Вход в Хазу охраняло шестеро наёмных стражников — на эту работу претендовали лучшие бойцы с разных концов света, порой, чтобы занять место возле этих дверей, им приходилось убивать в поединках по нескольку претендентов. Зато месячная плата за их непыльную работу равнялась средней добыче одного корыта за один выход в море после всех выплат. И даже теперь, когда корабли уже долго не выходили в море, им продолжали исправно выдавать их золото.
Страже удалось продержаться всего несколько мгновений. Больше других повезло тем двоим, которые даже не успели схватить свои секиры, прислоненные к стене слева от двери, — они просто смешались с отхлынувшей от Хазы толпой. Четверо других остались лежать на крыльце, а Олф уже распахнул дверь ударом ноги и, не обнаружив за ней никого, вытирал окровавленный клинок сдёрнутой со стола скатертью. Обогнавший его Орвин уже бежал вверх по лестнице, попутно перерубив
— Пошли вон, мерзавцы! — Хач стоял посреди своей опочивальни, прикрывая собой здоровенный зелёный кристалл, лежащий на золотой подставке. Внутри камня что-то бурлило, а сам он мелко дрожал, позвякивая о свой постамент.
— Да! Пошли вон, а то мы вас замочим — мокрого места не останется! — крикнул давешний толстяк, продолжая медленно отступать к просторной кровати. В нём, похоже, воскресала детская вера в то, что под одеялом можно скрыться от любых страхов и опасностей.
Вступать в разговоры не было никакого смысла, но и нападать в лоб тоже смысла не имело — противник вовсе не был таким беззащитным, каким казался. Ойван выхватил кинжал, подарок вождя, и метнул его, целясь Хачу в переносицу, но тот ухитрился едва заметно наклонить голову, и клинок просвистел в вершке от его уха. А потом в воздухе один за другим начали вспыхивать огненные знаки, за которыми и Хач, и толстяк, и камень стали едва различимы. Олф попытался прорубиться сквозь них, но его меч столкнулся с какой-то невидимой преградой, а потом застрял между причудливой петлёй и восьмиконечной звездой с загогулиной внутри.
— Зря вы всё это затеяли, ох, зря… — Голос Хача был полон сочувствия и сожаления о том, что всё вот так получилось. — А теперь на себя пеняйте. Мне с вами возиться некогда.
Сквозь сплетение огненных знаков начала сочиться кровь. Она чернела, стекая на пол, собиралась в бесформенные кляксы, из которых начали выползать пятнистые змеи, только у каждой вместо головы была когтистая лапа, и яд капал с каждого коготка, и пол под каждой каплей прожигался насквозь.
Толстяк уже стоял на кровати, подпрыгивал и хлопал в ладоши, а сам Хач отвернулся от своих неожиданно явившихся врагов, всем своим видом давая понять: до того, что будет дальше, ему уже нет никакого дела. Он склонился над камнем, который разгорался всё ярче и ярче, делал руками какие-то пассы и что-то бормотал.
Змееподобные лапы вытягивались медленно, и сначала казалось, что они скорее пытаются устрашить, чем напасть, но, оглянувшись, Юм обнаружил, что точно такие же уродливые отростки заполнили собой и входную дверь. Его меч, казалось, сам выскочил из ножен, и после первого удара самая любопытная клешня отвалилась от змеиного тела, несколько раз дёрнулась и замерла, увязнув когтями в дощатом полу. Олф и Орвин успели перерубить уже по нескольку лап, когда из обрубков, как из труб, повалил чёрный дым. Ничто заполняло комнату медленно — сначала тонким слоем растеклось по полу, и ноги увязли в нём по щиколотку. Юм попытался ещё раз пробиться к Хачу сквозь паутину светящихся знаков, но разделяющее их пространство стало упругим и отбросило его назад. Теперь он стоял на четвереньках, и терпкий сладковатый запах растекающегося по полу Небытия захватывал разум и сковывал движения. Сквозь алую пелену, встающую перед глазами, он разглядел, как Ойван пытается завязать узлом горловину одного из отростков, но на нём тут же выросла такая же лапа, какая была, и варвару пришлось снова её отрубить.
Тьма накрыла Юма с головой, но под ногами в слабом алом сиянии просматривался мозаичный пол, потом мозаика стала обжигающе холодной ледяной коркой, сквозь которую он увидел нимфу, неподвижно сидящую посреди пустоты, подтянув колени к подбородку.
— Ау-у-у! — Он не узнал собственного голоса, который разнёсся многократным эхом, неизвестно от чего отражённым, и перешёл в хохот, но уже явно чужой.
— Давно я так не смеялся! — Теперь Хач стоял лицом к нему, поглаживая обеими руками зелёный кристалл, который сначала стал фиолетовым, а потом начал наполняться алым огнём. — Ну неужели ты в самом деле решил, будто что-то
можешь?! Нельзя быть таким наивным. Вредно это. Ведь как хорошо начинал, а теперь все старания — псу под хвост. — Хач явно был уверен в своей недосягаемости и неуязвимости, а его руки уже обволакивались алым свечением. — А хочешь свою красотку получить? Не насовсем, конечно, а так — попользоваться. Хочешь? Это ведь так просто. Между нами есть черта, она невидима, но она есть, и тебе надо-то всего ничего: просто переступить через неё. Тебе, конечно, интересно, почему я так с тобой нянькаюсь? Давно бы из тебя фарш сготовить — и больше никаких забот… Но я, наоборот, предлагаю тебе долгую и счастливую жизнь, в которой ты сам себе не будешь мешать. Ведь это, наверное, такой тяжкий груз: совесть, верность, любовь… На самом деле вы, смертные, сами себе усложняете жизнь, на самом деле всё гораздо проще, чем вы себе воображаете. Проще и приятнее…Хач говорил и говорил — он то вкрадчиво шептал, то переходил на крик. А лёд под ногами всё больше покрывался трещинами, и теперь вместо нимфы внизу разрасталось какое-то подобие снежного кома. Неизвестно откуда, но Юм знал, что сейчас ему нужно только одно: не вступать в этот разговор, не затевать спора, не пытаться напасть на этого неуклюжего искусителя — что бы он ни сделал, пришлось бы перейти ту самую черту, о которой говорил Хач. Стоит только её переступить, и обратный путь может занять оставшуюся половину вечности.
— …но слух твой останется при тебе, даже если ты заткнёшь уши, и ты будешь продолжать видеть, даже закрыв глаза, и каждое твоё желание останется при тебе, как бы ты ни старался выбросить его из памяти и жизни…
Зрение можно повернуть внутрь себя, слова утонут в бездне молчания, желания подождут за дверью. Боль утихнет, опустившись на самое дно души, прошлое сольётся с будущим, память обратится в бегство. Явь станет сном и примирится с неизбежностью. Ау-у-у-у-у…
— Мой лорд, ну нельзя же так! — голос Орвина звучал, казалось, откуда-то издалека. — Ну хоть моргни, дай знать, что ты живой!
Но моргнуть не было никакой возможности. Хач замолчал, а потом послышался его тоскливый и протяжный вой. На Кабатчика, разрывая паутину заклятий, надвигался человек, точнее, тень человека. Тёмный силуэт обрамляло со всех сторон яркое серебристое сияние, он шёл вперёд, и было заметно, что каждый новый шаг даётся ему всё с большим трудом. Зато Юм освобождался от охватившего его оцепенения и уже мог разглядеть, что это его отец, Служитель Эрл Бранборг, опираясь на Священный Посох, приближается к Кабатчику Хачу, выводящему в душном сумраке всё новые сплетения светящихся знаков. На бронзовой подставке лежал раскалённый докрасна кристалл, и его явно пучило изнутри — раздвигая пылающие грани, то там, то здесь выскакивали волдыри. Хач держал над ним ладони, как будто пытался отогреть их, а из его распахнутого рта доносились лязгающие звуки, как будто кто-то бился на мечах у него в желудке.
Служитель был уже в двух шагах от него, когда у Ока выбило крышку, и осколки раскалённых граней ударили в потолок. Из остатков кристалла, как птенчик из яйца, выпорхнула изящная рука, а за ней показалась женская голова, волосы на которой стояли дыбом, а зрачки её безумно вращались в распахнутых до упора глазницах.
— Гейра, — выдавил из себя Кабатчик, прервав пение своих заклинаний. Он явно ожидал чего-то другого и теперь казался несколько опешившим.
Гейра вылезла из уцелевшей половинки кристалла уже почти по пояс, и в этот момент Служитель Эрл вонзил в неё Посох. Металл, объятый серебряным сиянием, пропорол её живот, и то, что осталось от Ока, начало покрываться трещинами и распадаться. Верхняя половина Гейры свалилась с подставки, а Посох и Око начали таять, поглощая друг друга.
Гейра взвыла, обнаружив, что не может подняться на ноги, но в тот же миг сквозь пролом в стене протиснулся Ойван и, прихрамывая, направился к ней.
— Ну, иди ко мне, — прошептала Гейра, протягивая руки ему навстречу. — Иди ко мне… Ведь правда я прекрасна… Я лучше всех… Никто со мной не сравнится… Никогда…
— Ага, — согласился с ней Ойван, рассёк её пополам, а потом начал старательно кромсать останки некогда прекрасного тела. — Идолица. Дрянь, — приговаривал он после каждого удара.
Кабатчик, поняв, что Ока больше нет, упал на колени и начал биться головой о бронзовую подставку.
— Помочь? — спросил у Хача Орвин Хуборг, и тот послушно подставил свою шею под удар.
Голова кабатчика откатилась туда, где ещё дымилось, постепенно обугливаясь, то, что осталось от Гейры.
— Всё? — спросил Юм у отца, соображая, пора отправить меч в ножны или ещё рано.
— Может быть… Пока… — отозвался Служитель Эрл, глядя на свои обожжённые ладони, на которых отпечаталась причудливая вязь, покрывавшая исчезнувший Посох.