Храм ненависти
Шрифт:
— И правильно делаете!
— В конце концов, оно не хуже, чем какое-то другое! Простые и практичные формы наших изделий прекрасно гармонируют с внутренним убранством современных жилищ. С меня уже довольно этого всеобщего возмущения моими кушетками и раскладными кроватями! Я не хочу больше выслушивать плоских шуточек всяких сочинителей, завидующих моему коммерческому успеху, по поводу моей продукции! Это необходимо прекратить немедленно, и я надеюсь, ваш репортаж поможет нам в этом и всё поставит на свои места.
Жюль-Пикассоль, охваченный справедливым гневом, возвышался над письменным столом. Несмотря на это, он всё- таки казался Моро маленьким.
Я такой же руководитель, как и другие, может быть, даже более добросовестный, нежели многие! В наше время всё
— Он побежит в «Мебельные галереи»…
— Конечно!
Жюль Пикассоль чувствовал себя вождём крестового похода: похода за серийную мебель. Он продолжал с горячностью:
— Вот это вы и должны заставить понять ваших читателей! Нужно, чтобы они раз и навсегда уяснили себе, что покупать старинную мебель (между прочим, вам не хуже моего известно, что весь настоящий антиквариат давно уже продан, перепродан, он весь изучен и тщательно хранится!), покупать старинную мебель — это признак некоторой отсталости. Представьте себе, что люди в эпоху Возрождения упрямо старались бы жить среди мебели средневековья! Если бы так происходило, то никакого бы Возрождения и не было, месье, и ничего вслед за ним! Ничего! Я уверен, что иметь современную обстановку сегодня необходимо, чтобы не отставать от эпохи, чтобы не впасть в старчество. Несомненно, ваш литературный дар поможет вам развить на страницах газеты эту тему, столь необычную, сколь и грандиозную… Чтобы облегчить вам задачу, я доставлю себе удовольствие лично показать вам мои мастерские. Вы сможете увидеть, как Жюль Пикассоль организовал работу пятисот работников! Пятьсот, месье Моро! Ни одним меньше! Это вам говорит о чем-нибудь?
— О да! Это говорит о многом…
— И я скажу вам, вы сможете выгодно отличиться перед другими, у которых не возникло мысли посетить меня, поскольку вы единственный в мире журналист, которому я открою маленькие секреты моей фирмы.
И он уже увлекал за собой опешившего Моро, который не различал даже пунктуации в этом потоке слов. Лифт доставил обоих на вершину этого мебельного храма, то есть на десятый этаж. Большая витражная дверь открылась, и Моро проник в святилище.
… Под огромным стеклянным куполом в мареве древесной пыли туда-сюда сновали рабочие и их подручные, утаптывая горы стружек. С нижнего этажа поднимался глухой и монотонный шум станков. Непрекращающаяся вибрация сотрясала, казалось, не только всё помещение, но и тех, кто там работал. С головокружительной быстротой вращались шкива станков; приводные ремни передавали это вращение, и изделия из дерева подавались одно за другим, все абсолютно одинаковые… Действительно, впервые в жизни журналист попал на мебельный «завод»: он был потрясён этим зрелищем. Два разных слова «завод» и «мебель» были совершенно несовместимы: они друг другу противоречили… Только безумная лихорадка нашего времени могла допустить такое кощунство, как беспощадная коммерциализация одной из художественных отраслей промышленности, которая с давних пор умела себя защитить от наступления так называемого прогресса.
Моро, однако, был чужд духу ретроградства. В своих скудных статьях, как умел, он проповедовал даже необходимость быть в духе своего времени, однако воздерживался, как и многие люди, проводить сравнение между серийной мебельной продукцией наших дней и тем производством, которое было пятьсот лет назад. Мастерская столяра или краснодеревщика была, вероятно, настоящим музеем, где хранились цеховые традиции, передающиеся от поколения к поколению. Нужно было любить своё дело и старательно трудиться, между тем как на заводе Пикассоля главное — продукция любой ценой, с минимальными затратами времени, чтобы снизить себестоимость.
Журналист
не мог что-либо ясно различить в этой ныли, он спросил у директора:— Что они здесь изготовляют?
— Подлокотники для кресел, которые будут собраны в другом цеху. Я практикую конвейерный метод работы, как при производстве автомобилей… Необработанные детали подаются этим подъёмником, и вот вы их видите отполированными и отлакированными в другом конце цеха. Все они пронумерованы, и остаётся только пригнать их к спинкам или сидениям с соответствующими номерами, изготовленным в это время в цехах 8 и 9…
Жюль Пикассоль созерцал своё творение с гордостью. Глубоко вдохнув запах древесных опилок, он высокопарно заявил:
— Вы видите всех этих работающих людей? Если бы меня здесь не было, все они были бы безработными! Для них я само провидение!
Моро предпочёл не отвечать. Он смотрел на рабочих в синих спецовках, стоящих один за другим, облитых потом, покрытых пылью и согнувшихся над конвейером, который никогда не остановится. И он не смог удержаться, чтобы не подумать ещё раз о мастерах прошедших времён… Он представил себе, хотя никогда не видел, маленькие мастерские, помещающиеся за лавкой, где руки создателей настоящих художественных изделий чеканили древесину дуба с большей ловкостью и изяществом, чем кружевницы Валенсии, работающие с тканью. Он неожиданно постиг пропасть, существующую между подлинным искусством и коммерцией, между старым укладом труда и новым. И он, наконец, понял, почему
Пикассоль вызывал в нём определённое отвращение. Этот маленький человек был не провидением, а мебельным монстром, который превращает в коммерцию творение человека и удаляет из него всякую человеческую личность.
«Сейчас люди не имеют времени быть артистами своего дела!» — думал с горячностью Моро. Но где же тогда искать истинных художников?
Рабочие, которых он видел перед собой, все были относительно молодые, и нетрудно было представить, что работа их интересует только раз в неделю, по пятницам, в день зарплаты. Зато, без сомнения, они увлекались последними фильмами о гангстерах или американской борьбой.
Журналист пребывал в рассеянности, вполуха слушая разъяснения Пикассоля, который старался, но без особого успеха, ввергнуть его в пучину статистики:
— В этом месяце мы выпустили сто восемьдесят пять спальных комнат под красное дерево, это на сорок две больше, чем в предыдущем месяце. Наш производственный ритм повышается…
Моро не слушал его: он только что заметил среди рабочих человека значительно старше, чем другие, в очках, всё внимание которого было занято ходом полировки.
— Вам интересна эта работа? — спросил его журналист.
Старик резко поднял голову и с удивлением посмотрел на него:
— Почему вы задаёте этот вопрос?
— Потому что я журналист, и когда я готовлю репортаж о предприятии, то хочу познакомиться и с мнением его работников о труде, который они выполняют…
— Все мои работники любят свою работу! — с воодушевлением воскликнул Пикассоль. — Впрочем, все они высококвалифицированны! Не правда ли, месье Родье?
Моро пришёл в недоумение: сам директор «Мебельных галерей» прямо указал ему того, кого он здесь и искал! Во всяком случае, в этой фирме не должно быть многих Родье. Всё же это казалось маловероятным: он не мог быть именно тем человеком. Моро наклонился, как если бы он хотел тщательно осмотреть полировку, и, понизив голос, сказал человеку в синей спецовке так, чтобы Пикассоль не мог расслышать.
— Много вам неприятностей причинили на набережной Орфевр?
— Почему вас это волнует? — спросил рабочий с абсолютным спокойствием.
— Вы, наверное, были потрясены, услышав сегодня утр такую новость?
Человек не ответил, и Моро, чувствуя, что Пикассоль старается расслышать их разговор, нормальным тоном возвратился к заданному вопросу:
— Итак, скажите, вам интересно работать здесь?
— Нет, — с таким же спокойствием ответил человек.
— Как, мой друг, — переспросил Пикассоль с негодованием, — вы сожалеете о том, что вы, квалифицированный работник, находитесь среди нас?