Хорблауэр и Атропа (Хорнблауэр - 4)
Шрифт:
Эйзенбейс выбрал те самые слова, которые должны были разъярить Маккулума.
– Вы убеждены, что вы - барон?– спросил Хорнблауэр. Им двигало как любопытство, так и желание выгадать время, чтоб привести в порядок свои мысли.
Барон выпрямился, насколько позволял палубный бимс иад головой.
– Я знаю, что это так, сэр. Его Княжеская Светлость лично подписал мое дворянское свидетельство.
– Когда он это сделал?
– Как только... как только мы остались наедине. Лишь двое - я и Его Княжеская Светлость - пересекли границу, когда французские солдаты вступили в Зейц-Бунау. стальные пошли на службу к тирану. Не пристало, чтоб Его Княжеской Светлости прислуживал простой буржуа. Тольц дворянин может укладывать
– По вашему совету?
– У него не осталось других советчиков.
Все это было очень любопытно и весьма близко к тому что Хорнблауэр предполагал, но не имело отношения к делу. Как к этому делу подступиться, Хорнблауэр уже решил.
– На дуэли, - спросил он, - вы обменялись выстрелами?
– Его пуля прошла над моим ухом, - ответил Эйзенбейс.
– Значит, честь удовлетворена с обеих сторон, - сказал Хорнблауэр как бы самому себе.
Теоретически так оно и было. Обмен выстрелами, тем более пролитие крови, завершает дело чести. Принципалы могут встречаться в обществе, как если бы между ними ничего не произошло. Но встречаться как доктор и пациент... Когда возникнет это неудобство, надо будет с ним разбираться.
– Вы совершенно правы, доктор, что напомнили мне об этом обстоятельстве, - сказал Хорнблауэр, изображая судейскую беспристрастность.– Я буду его учитывать.
Эйзенбейс отупело смотрел на него; Хорнблауэр снова сделал суровое лицо.
– Но это не отменяет моего вам обещания, - продолжал он.– Мой приказ остается в силе. Он - пауза - остается - пауза - в силе.
Прошло несколько секунд, пока доктор выговорил неохотно:
– Есть, сэр.
– Не будете ли вы любезны по дороге передать новому штурману, мистеру Тернеру, чтоб тот зашел ко мне.
– Есть, сэр.
Это была просьба, перед этим - приказ, и хотя по форме они были различны, и то и другое надлежало исполнять.
– Итак, мистер Тернер, - сказал Хорнблауэр, когда штурман вошел в каюту.– Мы направляемся в Мармарисский залив и отплываем завтра на заре. Я хотел бы знать, какие ветра мы можем ожидать в это время года. Я не хочу терять временя. Важен каждый час, можно сказать - каждая минута.
Время торопит - надо извлечь все, что удастся, из последних часов умирающего.
XI
В этих синих водах вершилась История, не единожды и не дважды решались судьбы цивилизации. Здесь греки сражались с персами, афиняне со спартанцами, крестоносцы с сарацинами, госпитальеры с турками. Эти волны бороздили византийские галеры-пентеконтеры и пизанские купеческие драки. Процветали огромные, несказанно богатые города. Поямо за горизонтом на правом траверзе лежит Родос. Тот самый Родос, где в сравнительно небольшом городке воздвигли одно из Семи Чудес Света, так что две тысячи лет спустя прилагательное "колоссальный" вошло в лексикон людей, чьи предки носили шкуры и красили себе лица соком вайды, когда жители Родоса обсуждали природу бесконечности. Теперь роли поменялись. "Атропа", ведомая секстаном и компасом, под научно сбалансированными парусами, с длинными пушками и карронадами - одним словом, чудо современной техники, детище одного из богатейших земных пределов входила в часть мира, разоренную дурным управлением и болезнями, анархией и войнами, чьи некогда плодородные поля сменились пустынями, города - деревушками, дворцы - лачугами. Но сейчас не время философствовать. Песок в склянках медленно пересыпался, скоро надо будет менять курс.
– Мистер Тернер!
– Сэр!
– Когда будет меняться вахта, мы повернем.
– Есть, сэр.
– Доктор!
– Сэр!
– Приготовиться к смене курса!
– Есть, сэр.
Больничное
ложе Маккулума помещалось между шестой и седьмой карронадами правого борта. К нему были прикреплены тали, чтоб при смене курса сохранять горизонтальное положение ложа, как бы ни кренилось судно. Следить за этим должен был доктор.– Идя этим галсом, мы должны будем увидеть на горизонте Семь мысов, сэр, - сказал Тернер, подходя к Хорнблауэру.
– Полагаю, так, - отвечал Хорнблауэр. От Мальты они дошли быстро. Лишь на одну ночь штиль эадержал их южнее Крита, но к утру с запада снова задул ветер. Левантер не налетал ни разу - до равноденствия было далеко - и за день они делали не меньше сотни миль. Маккулум был ещё жив.
Хорнблауэр подошел к постели больного. Над ним склонился Эйзенбейс. Он щупал пульс. Поворот закончился, три цейлонских ныряльщика вернулись к больному. Они сидели на корточках возле постели, и не отрываясь смотрел, на своего хозяина. Постоянно чувствуя на себе три пары печальных глаз можно было, по мнению Хорнблауэра, окончательно впасть в меланхолию, но Маккулум, очевидно не имел ничего против.
– Все в порядке, мистер Маккулум?– спросил Хорнблауэр.
– Нет... не совсем так, как мне хотелось бы.
Грустно было видеть, как медленно и мучительно повернулась голова на подушке. Густая щетина, покрывавшая лицо, не могла скрыть, что со вчерашнего дня усилились и худоба, и лихорадочный блеск в глазах. Ухудшение было заметно. В день отплытия Маккулум казался легко раненым на второй день ему вроде бы даже стало лучше - он сердился, что его держат в постели, однако ночью ему сделалось хуже, и с тех пор состояние его постоянно ухудшалось, как и предсказывали Эйзенбейс с гарнизонным врачом.
Конечно, Маккулум сердился не только на то, что его держат в постели. Очнувшись от наркотического сна, он обнаружил, что за ним ухаживает тот самый человек, который в него стрелял. Это вызвало его бурное возмущение. Несмотря на слабость и повязки, он пытался сопротивляться. Пришлось вмешаться Хорнблауэру - к счастью, когда Маккулум пришел в сознание, "Атропа" оставила гавань далеко позади. "Это просто низость - продолжать дело чести после обмена выстрелами" - сказал Хорнблауэр, и потом - "За вами ухаживает доктор, а не барон", - и наконец решительное - "Не дурите же. На пятьдесят миль вокруг нет другого врача. Вы что, хотите умереть?". Наконец Маккулум покорился и доверил свое измученное тело заботам Эйзенбейса. Возможно, он получал некоторое удовлетворение от того, что доктору приходилось делать вещи грязные и малоприятные.
Теперь его пыл угас. Маккулум был очень, очень плох. Эйзенбейс положил ему руку на лоб, и он закрыл глаза. Бледные губы шевельнулись, и Хорнблауэр услышал отрывок фразы - что-то вроде "огнепроводный шнур под водой". Маккулум думал о предстоящих работах. Хорнблауэр встретил взгляд Эйзенбейса. Глаза у доктора были озабоченные. Он еле заметно покачал головой. Эйзенбейс думает, что Маккулум умрет.
– Больно... больно...– простонал Маккулум.
Он заметался. Эйзенбейс сильными руками перевернул его на левый бок, поудобнее. Хорнблауэр заметил, что Эйзенбейс одну pyкy положил Маккулуму на правую лопатку, как бы что-то исследуя, потом сдвинул её ниже, на ребра, и Маккулум опять застонал. Лицо Эйзенбейса оставалось серьезным.
Это было ужасно. Ужасно видеть, как умирает великолепно устроенный организм. Так же ужасно было Хорнблауэру сознавать, что к его сочувствию примешиваются эгоистические соображения. Он не мог представить себе, как будет поднимать со дна сокровища, если Маккулум умрет или будет так же беспомощен. Он вернется с пустыми руками, на него обрушатся гнев и презрение Коллингвуда. Что пользы во всех его ухищрениях. Хорнблауэр вдруг вознегодовал на дуэльное уложение, отнявшее жизнь у ценного человека и поставившее под угрозу его, Хорнблауэра, профессиональную репутацию. Противоречивые чувства кипели в нем водоворотом.