Холмы России
Шрифт:
Невидов шел сгорбись, торопливо.
– Ты прибавь шагу. А то ветер в нашу сторону. Накроет дымом. Задохнемся,- сказал он.
Среди этого пекла холодным ознобом обдавало Елагина и мутило голову: крался в кровь своей отравой угар. Елагин упал на колени и со стоном стал выплевывать что-то горькое, а перед глазами блестела холодная, прозрачная в зеленой траве вода. Хоть бы глоток.
– Да пей! Пей же!
– слышал он голос.
Глотнул и еще раз глотнул, ощущая свежесть, которая словно омыла сердце. Он увидел прозрачную зеленую траву где-то
Невидов слышал, как Елагин спешил за ним: задыхался - бился из последних сил.
– Прости, что я тебе как хомут достался.
– Довольно.
Невидов на секунду задержался у куста среди высокой травы и пошел дальше.
Елагин отшатнулся. Под ветками лежал мертвый, в гимнастерке, босой: не встал со своего последнего привала, не было сил, и уснул в этой высокой траве... навечно.
На лбу Елагина выступил холодный пот. Что-то темное и красное поплыло перед глазами, и тошнота душила. И уж не слышал, что говорил Невидов,рухнул как подкошенный.
Невидов подошел. Неподвижно в рыжей щетине лицо Елагина. Прямо он лежит.
"Поспи, дружок".
Елагин раскрыл глаза. Заря заливала березник красным светом. Невидова не было. Он взял палку и, опираясь на нее, встал. Боль колыхнулась в ноге. Резко кланяясь над своей палкой, пошел. Лес поднимался и падал с гулом. Сергей бился между стволов и, казалось ему, бежал.
Вот какое-то озерко. Вода горит, как подожженный деготь. Вспыхивают темные глубины. Сергей упал, отполз. В траве два автомата, и кто-то лежит рядом... Глядят с неустрастимым блеском глаза...
– Это ты, Невидов?
– Не шуми... Ранило меня... Не дотяну,,. Придется тебе нести...
Из-под гимнастерки красным потекло полотнище. Никак не возьмет его Сергей. Тяжелое. Скользит из рук и вьется в траве.
– Скорее. Завяжи покрепче.
Кто-то храпит и храпит в озерке.
– Не спи, Елагин!
Что это? Какой-то бледный свет и что-то черное блестит внизу.
– - Река, Невидов!
– Ложись! Березина... Не жди меня...
Над камышами птица взмахнула. Мелькнул огонек и погас. И вот кругом замелькали огни и загрохотали,
– Невидов!
– Живей на тот берег!..
Взлетела ракета. Медленно опускалась, озаряя реку, По воде захлестали пули.
На миг ясно, с мукой и болью увидел все это Сергей и упал на камыши, стал разгребать стебли.
– Невидов!
И куда-то провалился. Его завертело и понесло.
Перед ним насквозь горел огненный простор, в котором из-под земли яростно и скорбно вздымались тени.
"Фронт... вот он какой",- подумал Сергей.
Медленно сдвигались огромные тени, погребая друг Друга мраком, и еще ярче сквозь них и под ними зиял неугасимый пожар.
– Скорее... скорее...- слышал он голоса.
Какие-то люди склонились над ним, подняли, и все закачалось.
Потом он почувствовал, что захлебывается чем-то теплым, и застонал. Вода! Надо бы выплыть! Но руки не повиновались.
"Вот и конец... Топу...
Неужели такая густая вода!– В тумане большие белые люди, кто-то рядом стонет и плачет. На столах окровавленные лежат.
"Неужели казнь?" - с ужасом подумал Елагин.
– Вероятно, гангрена... Полосуйте ногу.
– Укол... Еще укол. Скальпель.
– Галина, а ну погляди своими глазищами, нигде не кровоточит?
Душный туман заколыхался и посветлел. Вдруг все прояснилось. Елагин увидел глаза-только глаза: лицо закрыто маской. Как прекрасны они!
"Сон... опять сон!"
– Зажим... Еще зажим... Еще,-повторял где-то голос.
Глаза приблизились.
– Полина Петровна, что с вами?
– Боже мой... Сережа... Сережа... Товарищи, это мой сын!
"Голос мамы... Но где она?.. Где?"
Слезы выступили на глазах. Стекали по рыжей щетине щек.
– Сережа... Прощай... Пора.
Опять голос матери. Она сидит рядом в гимнастерке"
Пилотка со звездой. Глаза печальны, задумчивы, словно и не видят его.
Подошел кто-то и сказал:
– Прощайтесь. Трогаем.
Мать склонилась над ним и поцеловала, Он медленно приподнялся. Светит напротив что-то синее и дышит свежестью, это же окно вагона!
За окном, на откосе, стояла женщина в военном.
– Мама!
Мимо нее проносились вагоны с разбитыми окнами, с пробоинами. На подножках люди в белых йалатах.
– Мама...
ГЛАВА VII
Родион Петрович был по делам в лесхозе и возвращался домой.
Горела Вязьма. Доносился гул взрывов, зажигалась тьма в полях. Солдаты, покинув свои эшелоны на железнодорожном полотне, стояли во ржи.
Брели толпы беженцев. Скрипели и постукивали повозки. Гнали скот коров, овец. А навстречу долго, бесконечными колоннами шли солдаты. Невидимая в темноте пыль застилала мраком дорогу.
Родион Петрович шел долго и не чувствовал усталости. Привык ходить, когда надо было, и очень быстро, но сейчас он шел шагом умеренным, ссутулясь, с березовой палкой, как странник. Вечный странник, затерявшийся в ночи. Бредет давно-давно через ржаную теплынь полей, бредет в неведомое.
Горюнили сверчки во ржи, и похоже было, что из прошлого доносились звуки ночей.
Наперерез лугом ехала машина: перебиралась с большака на проселок, чтоб сократить путь. Родион Петрович остановился. Шофер открыл дверцу, спросил:
– Здешний, отец?
– А что надо-то?
– Под Ельню поскорей.
Родион Петрович стал рассказывать, как проехать:
называл деревни, подсказывал, как можно и еще ближе, если там-то и так-то свернуть.
– Да мне по пути, собственно,- сказал он, не напрашиваясь, а предлагая свои услуги.
– Посадите деда, ребята!
Солдаты, сидевшие в кузове, помогли Родиону Петровичу забраться в машину. Он сел у борта на какой-то ящик. Поставил между коленей палку.
В кузове спали солдаты, укрывшись шинелями, и сидели, сгорбясь.