Хо
Шрифт:
Евгений не спеша подошёл к трону. Под его подошвами хрустело битое стекло.
— Значит, всё? — спросил он.
— Для тебя — да, — ответил сумеречник.
— Не надо. Я не хочу.
— Поздно, Евгений. Слишком поздно. И не смотри на меня так осуждающе. Это был твой собственный выбор. Что до меня, так я напротив — всячески препятствовало подобному финалу. И ты сам это знаешь.
Евгений дёрнулся. В его голове лихорадочно промчалась вереница последовательных образов: открытая дверь на выход, лысый лакей, царица-мать. Проклятое Хо не лгало, как ни горько было в этом признаваться.
— Да, моей целью было тебя одолеть, и я этого не скрываю, — продолжило Хо. — Но я также не скрывало и своего уважения
— Ты всё равно бы меня не отпустило.
— Откуда ты знаешь? В любом случае, сейчас дискутировать на эту тему уже бессмысленно. Я давало тебе шанс, и не один. Однако, ты предпочёл свой вариант развития событий. Так что, я умываю руки.
— Верни мне её. Хотя бы на пять минут. Больше мне не надо. Только пять минут, а потом делай со мной что хочешь.
— Нет. И прекрати меня упрашивать. Я и так уже разочаровано в тебе. Не усугубляй это.
— Молю тебя, великодушное Хо! Сжалься! Подари мне ещё немного этой иллюзии! Позволь мне напоследок испытать это счастье. Я ведь прошу так мало! — голос Евгения задрожал, и глаза налились слезами.
— Я не меняю своих решений.
— Пожалуйста! Ради всего святого! Осталось же в твоей душе хоть немного сострадания?! — он упал на колени, и пополз к трону, размазывая слёзы по лицу.
— Н, да. Вот уж не думало, что ты опустишься до такого. Я надеялось, что ты найдёшь в себе мужество оставаться человеком до конца. Но ты даже не способен встретить смерть достойно, как подобает мужчине. Жалкое зрелище.
— Умоляю!!! — возопил Евгений, ползая в ногах сумеречника. — Дай мне только одну минуту побыть с ней! Всего одну! Дорогое моё, бесценное! Умоляю тебя!!!
В порыве безумия, он неловко попытался целовать его стопы.
— Отвали, падаль, — Хо бесцеремонно лягнуло его своей когтистой лапой.
Он с воем опрокинулся на спину, и принялся кататься по полу, продолжая по-детски хныкать.
— Ты жалок, — с отвращением произнёс сумеречник, поднимаясь с трона, и поглядывая на него сверху вниз взглядом, исполненным пренебрежения. — Ты даже не представляешь, насколько ты жалок. Мне мерзко даже смотреть на тебя, ничтожество. И стыдно за то, что я когда-то проникалось чувством уважения к такому слизняку. Нет предела моему разочарованию в тебе. Я даже есть тебя не буду — настолько ты мне противен! Всё что нужно, я с тебя получило. Более ты мне не интересен. Проваливай с глаз моих.
— Всего лишь минуточку! Дай мне минуточку! — Евгений полз за ним следом, пытаясь ухватить за щиколотку.
Хо отшвырнуло его хлёстким ударом хвоста.
— Отцепись, кому сказало! Мне не о чем с тобой разговаривать, сумасшедшее ничтожество. Сумерки не примут тебя. Ты сдохнешь естественным путём, в своём собственном мире. Наша игра закончена. Прощай.
— А-а-а-а!!! — истошно завопил безумец, протягивая руки к фигуре, удаляющейся в темноту.
Но его голоса уже не было слышно. Иллюзорное пространство растворило его. Начались галлюцинации. Он вдруг увидел вокруг себя цирковую арену, по всей окружности которой были натыканы высокие остроконечные жерди, с насаженными на них бараньими головами, которые дико вращали глазами, и неустанно блеяли, высовывая длинные языки. А внизу, скрипя несмазанными втулками, по кругу катался ржавый моноцикл с восседавшей на нём голой девицей, разукрашенной клоунским гримом. В её правом боку зияло огромное отверстие со рваными краями, в бескровной полости которого крутились какие-то шестерёнки, и тикал загадочный механизм. Когда механическая клоунесса проезжала мимо, Евгений заметил, что она вращает рукоятку, торчащую у неё из головы, и от этого вращаются оба её глазных яблока.
—
Бим-бом! — воскликнул кто-то. — Это всегда так. Бим-Бом!Бараньи головы тут же замолчали, а девушка с металлическим стуком свалилась с моноцикла. От неё, к ногам Евгения, подпрыгивая, прокатилась какая-то гаечка.
— Сдаваться для приятного, — важным тоном произнёс другой голос.
Над головой с щелчком включился красный прожектор. Женя прикрыл глаза рукой, и зажмурился. Глаза какое-то время не могли привыкнуть к ослепительной красноте. Она заволокла собой всё, и пульсировала вместе с ударами сердца, работавшего как метроном. Из красного тумана неторопливо выплыл сфинкс. Или шеду. Или ещё кто-то древний. Протерев напряжённые глаза, Евгений всмотрелся в этого колосса, и тут же узнал его. Ну коне-ечно же. На темнеющем красном фоне золотистыми контурами выступала фигура красноармейца с открытки из детства. Этот красноармеец был точь-в-точь таким же, каким он его запомнил: горделивым, мужественным, с угловатыми чертами лица, холодными глазами, и плотно сжатыми губами. У него была та же винтовка с чёрным штыком, та же шинель, и та же высокая, остроконечная будёновка, на которой алеет большущая звезда. Он сидел верхом на своём нарисованном скакуне, и как-то странно смотрел на Евгения. Тому стало не по себе от этого пристального взгляда.
Почему он так на меня смотрит? Ишь, уставился, — думал Евгений, настороженно поглядывая на конника.
И тут его словно обухом по голове ударило. — Он же красный! А я только что с аристократического бала. Значит, для него я — буржуй. То есть, классовый враг…
Эти мысли, не смотря на свою идиотичность, не на шутку испугали Женю, и он почувствовал себя мелкой букашкой, на которую вот-вот обрушится массивный валун. Слабый, безоружный человечек ничего не мог противопоставить лихому коннику, вооружённому винтовкой и шашкой. Он ждал, что наездник вот-вот выстрелит в него, или же без лишних церемоний пронзит штыком. Но тот бездействовал. На его героическом открыточном лице оставалась неизменная, загадочная печать какой-то обиды, или разочарования. Было трудно понять. Обычно так неодобрительно смотрят умудренные сединами старики на неразумных детей, сотворивших какую-то нелепую выходку. Как бы там ни было, убивать Евгения он не собирался.
— Где же я мог тебя видеть? — ломал голову парень. — А! Точно! В ТЮЗе, был какой-то спектакль о гражданской войне. Наш класс туда водили. В каком же я был классе тогда? Во втором, кажется. Или в третьем.
Кавалерист печально покачал головой, развернул своего фыркнувшего коня, и неторопливо поскакал прямо на свет прожектора, превратившегося в заходящее солнце. Было слышно, как он задумчиво напевает себе под нос:
Бой идёт горячий, конь в атаку скачет…
Облегчение, которое испытал Евгений, тут же сменилось новым щемящим чувством тоски, словно скачущий в закат всадник уносит с собой какую-то дорогую частицу его самого. Уносит навсегда.
Сначала он побрёл следом за ним, потом ускорил свой шаг, перешёл на трусцу, и, наконец, побежал. Но человек с открытки удалялся от него всё быстрее и быстрее, не смотря на то, что его конь едва плёлся, а Женя бежал изо всех сил. Он догонял лишь обрывки его затихающей песни.
Цок-цок-цок, слышен стук подков…
Фигура всадника становилась всё меньше и расплывчатее, пока наконец не превратилась в сплошное подёргивающееся пятно.
— Подожди! — кричал вдогонку выбившийся из сил Евгений. — Я с тобой! Я тоже хочу к солнцу!
Но пятно продолжало плавиться в огромном солнечном диске, и вскоре растворилось в нём полностью.
Жар, источаемый светилом, становился всё плотнее. Окутав Евгения со всех сторон душным одеялом, он вдруг начал подталкивать его наверх — в стратосферу.