Чтение онлайн

— Надо подождать. Сейчас к вам выйдут. Это наш старший, — сказал Георгий-Григорий, вешая лампу на прибитый к стене крюк. Великан, не прощаясь, открыл дверь напротив и ушел.

Вот, наконец, Семен остался один. В келье без окон. Без икон. Нет больше прошлого — боли, досады на себя. Просчеты, обиды, лень и глупость, вечная рассеянность и забывчивость испарились, но пришла уверенность в том, что он… Кто? Первопроходец? Да, так и есть. Он как первый покоритель Эвереста Мэллори или полярник Амундсен, океанолог Кусто или космонавт… Провалы в памяти, чудесные перемещения во времени и пространстве, явное присутствие чародейства — ни об этом ли он мечтал всю жизнь?

Логика никогда не была его сильной стороной. Интуиция, нерв, фантазия — вот тот океан, те воды, где ему комфортно. Поэтому сейчас он не хотел,

не желал думать, строить выводы на основании имеющихся, лежащих перед ним фактов. Ведь если пойти по такому пути, то можно набрести на пугающие выводы и тогда невольно придется испытывать страх. А это так унизительно — бояться в ситуации, когда от тебя ничего уже не зависит! Только эмоции, только вера в то, что рано или поздно всё завершится. Он оптимист, и в его душе где-то сейчас теплится надежда, что он сумеет выкрутиться из этой сумасшедшей ситуации. И всё же фантазия вдруг начала лепить сказочные проекции из фантастических рассказов Шекли, с джиннами, каменьями, золотом и прочими драгоценностями. Но он запретил себе думать о награде — была у него такая слабость — везде хотел остаться не только при своих, но и ещё чем-нибудь поживиться. Тут, в потрохах земных, как бы последнее не потерять, какой уж гонорар…

Дверь открылась, и в келью вошел человек в халате. Наверное, его разбудили — помятое со сна морщинистое лицо древнего, видевшего в своей жизни многое, человека. Мешки под маленькими глазами-бусинками, отвислые щеки, полные дряблые губы с вавками в уголках. Большие, покрытые пухом, хрящеватые выступающие в стороны уши. На их кончиках росли длинные седые, похожие на антеннки, волосинки, — они сразу же бросались в глаза. А ещё бородавка на подбородке и коричневые пигментные пятна по всему лицу, и особенно густо — по дряблой шее.

Домашний потертый местами халат из байки и видная из-за ворота белая нижняя рубашка только подчеркивали догадку о том, что хозяин этой пещеры отдыхал. Старик принес с собой лепешку и глиняную бутылку. Её он держал за горлышко, а хлеб лежал поверх коричневой морщинистой ладони. У старика были длинные пальцы с желтыми ногтями такой толщины, что, казалось, они сделаны из потрескавшегося от времени пластика.

— Это вам, — сказал старик.

Семён машинально взял дары. Приблизив горлышко, потянул носом и понял, что внутри плещется молоко со странным непривычным запахом.

— Как-то не хочется.

— Вы завтракали?

— Нет.

— Только встал… Здесь нет солнца и часы давно уже сбились. Поспишь часа три и шесть работаешь, а потом снова тянет прилечь… Это козье. Полезно. Хлеб сами печем. Ешьте.

Семен повиновался — отпив большой глоток, лепешку с силой рванул зубами. Пока жевал, смотрел на старика прямо, не мигая, подмечая нестыковки, несуразности, странности. Искал, но ничего не нашел — обычный старик, которому, наверное, за восемьдесят. Представители одной расы подмечают особенности друг друга, а остальным кажется, что они слеплены на один лад. Так и с пожилыми. Молодость не желает по-настоящему видеть старость. Впрочем… Была одна необычная деталь: хозяин подземелья на мир смотрел маленькими узкими, ничего не выражающими глазками. В голосе его слышалась теплота и намек на заботу, «это козье, полезно, хлеб сами печем», но лицо отталкивало равнодушием. Губы за долгие годы так привыкли к презрительной ухмылке, что и сейчас невольно пугали. Если бы не голос, можно было подумать…

— Имени не говорю, оно вам ни к чему… — старик чуть поклонился. — Я — претор[1].

Это многое объясняет…

— И что я натворил? — спросил Семён, не переставая жевать.

Старик, поправив полы халата, ответил:

— Я сужу не вас. Наоборот, вы прибыли мне в помощь. Вы — патрон. Защитник.

— Знаю. Так во времена Древнего Рима называли адвокатов в судах. И кого мне надо защищать?

— Одного из нас.

Семён, машинально работая челюстями, глотал хлеб, не чувствуя его вкуса. Запил теплым молоком. Думал что, наверное, сейчас его глаза также тусклы и безжизненны, как и у старика — в них погас фитилек любопытства. Какой он первопроходец, если уже имеется определение тому, зачем его позвали прототипы из книг?

— Почему я?

Допив молоко, потряс бутылку, показывая, что она пуста. Старик взглядом указал на полочку для свечей. Не доверяя узкой дощечке, Семён нагнулся

и поставил бутылку на пол у стены.

— Почему я? — он повторил вопрос, чувствуя приятную тяжесть в желудке. Семён ещё держал в руке часть лепешки и не знал, что с ней делать — есть уже не хотелось.

— Патрона выбирает обвиняемый в lexsacrata — нарушении «священного закона». В нашем случае — в ворожбе и магии.

Не найдя лучшего варианта, он положил хлеб в карман и, удивляясь спокойствию своего голоса, задал ещё один вопрос:

— Когда произошло преступление и каковы последствия этого деяния?

Старик нахмурился, воспаленные кончики губ опустились ещё ниже.

— Преступление наше пока не имеет ограничения во времени. Злоумышленника искали долго, поймали чудом. А нарушение законов началось прошлой ночью и свершается по сию минуту. Итого более суток. Пойдемте. Не хотелось сразу вас тянуть, но лучше всё сделать сразу, не затягивая. Всё равно разбудили…

Претор пересек келью и коридор, направившись к железной двери. Новоявленному патрону пришлось следовать за ним. Оказавшись рядом с хозяином подземелья, он невольно задержал дыхание — иногда старики пахнут неприятно, словно выброшенный на свалку зассанный диван, но не в этот раз и не в этом месте. За претором следовал шлейф из запахов книжной пыли, свежеиспеченного хлеба, ванили и каких-то резких химикатов.

Вышли в гипсовый темный зал без стен и потолка — они где-то были, но при слабом свете невозможно было их рассмотреть и поэтому казалось, что у тьмы нет начала и конца, только вытянутая трапеция освещенного контура дверного проема с двумя черными силуэтами человеческих фигур.

Человеческих ли?

— Кто вы? — прошептал он еле слышно.

Старик, чувствуя волнение гостя, задержался возле порога и, не оборачиваясь, смотря своими пуговками во тьму, ответил:

— Мы — соль человечества.

— А я кто?

— Вы, Семён, — преступник.

— И в чем состоит моё преступление?

— Вы — писатель.

[1] Претор — чиновник в Древнем Риме, судья.

Много метров вглубь земли. Нет звуков, только еле слышное, доносящееся из-за спины потрескивание свечей. Геометрия света под ногами, отвоевавшая кусок территории у мрака. Две фигуры. Одна старая, другая почти молодая. Они стоят за порогом, смотрят, но не могут видеть того, что прячется во тьме. Только дверной проем и их длинноногие силуэты, а дальше… нет ничего.

— Быть писателем разве это преступление?

— Да. Одно из найтягчайших.

— Но почему?

— Не мне вас сегодня судить. Пока вы патрон — вы неподсудны. Но потом, когда настанет время… Спрошу за всё.

— За что?

Старик должен был уже отвести помощника и начать то, ради чего Семёна вырвали из обычной человеческой жизни, но претор всё-таки решил объясниться:

— Я нарушаю правила… Впрочем, раз вам суждено увидеть своего подзащитного и, если повезет, даже поговорить с ним, то… Вы должны кое-что знать о человеческой природе. Уверен, вы слышали об этом много раз, но не предавали особого значения… Великая тайна состоит в том, что любое слово — это небольшой незримый глазу снаряд, терзающий или даже бьющий наповал психей, — психей, обитающих в закрытом для вас мире. Так было, есть и будет. Ваше словесное недержание — это проклятие. И пока существует человечество, оно будет поедать самое себя, ментальными и словесными извержениями. Ужас и горе, страдания и боль, всё мерзкое, что гнездиться и размножается в этом мире — всё от глупых, страшных, чёрных слов ваших. Вы, как бродяга на ярмарке, играетесь ими, жонглируете, бездумно потешаясь, выпячивая свою глупость и невежество. Вам, отравленным гордыней, смешно. Вы — даже не как малые глупые дети, не ведающие, что творят, нет! Вы все прекрасно осознаете. С самого детства вы душой чувствуете, как ранит слово, каким оно бывает болезненным. Мысли, чаяния, побуждения — всё имеет вещественную буквенную печать, а водоворот человеческих слов — это есть ваша вселенная. Меняющаяся, созидающая и разрушающая. Слово как константа, фундамент всего сущего. Слово — это магия! Теперь понятно? А писатели — главные преступники. Все до единого — лжепророки, несущиеся в кровавой колеснице, запряжённой неутомимыми жеребцами — грехом, похотью и самодовольством.