Гулящая
Шрифт:
– О-о, вы думали!! Серые волки, надели овечью шкуру да такие тихони стали... А когда вам сказали не ловить рыбу, вы что тогда пели?
– Ваша милость!
– послышался женский голос.- Неужто эта рыба стоит столько, сколько с нас присудили?
– А это что за канарейка запела?
– ища глазами виновную, спросил Колесник.
– Это я, батюшка, говорю,- смело выступила вперед еще молодая баба, держа за ручку маленькую девочку.
– Ты? О, из молодых, да ранняя! Молодо, зелено, а уж с ребеночком! Умна, что и говорить! Уж не от солдата ли в приданое получила? Да и ума не от него ли набралась?
Баба покраснела как кумач, впалые глаза ее загорелись гневом, но тут же погасли.
– У меня, пан, муж есть,- подавив обиду, ответила молодица.
–
Молодица вспыхнула. От обиды вся кровь бросилась ей в лицо; глаза загорелись.
– Вы бы, пан, хоть стариков постыдились,- гневно сказала она и отступила назад.
– А что, не нравится правда? Спряталась. Правда глаза колет,- еще более сердито заговорил Колесник.- Черт бы вас подрал!
– стал он уже просто кричать.- Все вы такие. Все одинаковые. До чужого, как собаки, лакомы. А если б я на ваше польстился? Ведь ты бы первая глаза мне выцарапала. Так бы своими погаными лапами и вцепилась!.. Теперь вы тихони, когда я вас к рукам прибрал. Теперь в ногах у меня валяетесь, а тогда? Вон с моего двора, такие-сякие!
– крикнул он так, что стены в доме задрожали.
Толпа всколыхнулась. Завопили перепуганные дети; вслед за ними заплакали бабы.
– Что же вы молчите? Что ж вы ничего не говорите, не просите... как немые, в ногах валяетесь,- с болью в голосе и со слезами сказали бабы мужикам.
– Смилуйтесь, сударь,- ведь мы и так уж двести рублей заплатили. Откуда же нам взять еще три сотни?
– начал старик.
– Это уж ваше дело... Я вам с самого начала говорил: хлопцы, так нельзя. Хотите жить в мире, вот вам огороды, пруд... хоть топитесь в нем, мне все равно. Но только за это окопайте мне лес рвом. А вы мне что на это? Дашь тысячу, так окопаем. Слыхано ли дело? Тысячу рублей за то, чтобы рвом лес окопать? Да за тысячу рублей вас всех можно купить со всеми потрохами! К огородам я прикинул вам еще сотню - не взяли? И не нужно! Отдавай назад огороды! Не смей в пруду рыбу ловить! Не хотите? И без вас найдем землекопов. За те денежки, которые я с вас слуплю, найдутся охотники лес окопать. Не хотите? Еще не то будет. Не то! Воды из пруда не дам! Копайте себе колодцы, чтоб у вас своя вода была. Пруд мой и вода моя!
– Да она, сударь, божья,- раздался голос в толпе.
– Божья? А вот увидите, божья или моя? Увидите, я вам покажу, чья она!
– Да что там, мы уж видели,- со вздохом сказал старик, поднимаясь с колен.- Мы уж все видели, что было... А что дальше будет - один бог знает... Пойдем, хлопцы!
– И он медленно пошел прочь.
За ним, понурившись, двинулись остальные. Тяжелый вздох вырвался из груди у мужиков, бабы тоже завздыхали, подавляя слезы, а дети подняли отчаянный рев. Медленно и уныло уходили они все со двора вслед за стариком, который, свесив голову на грудь, брел, шатаясь, как пьяный, впереди. Так провожают покойника, который был заслуженным человеком, или родственника, приговоренного к смерти. Христя все стояла у окна и смотрела на толпу. Она слышала, как обидел Колесник молодую бабу, как насмеялся над ней, она видела, что еще горше обидел он всех мужиков. Ее охватила такая невыносимая тоска, в сердце проснулась такая жалость, какой она до сих пор никогда не испытывала. Мужики уже давно скрылись за горой, а ей все казалось, что они стоят перед Колесником на коленях, плачут, дрожат, слезно молят его, расстегнутого, неодетого. А он хохочет над их мольбами, над их слезными просьбами... Слово обиды будит у него гнев, глаза его наливаются кровью, он, как лютый зверь, рычит на весь двор, кажется, вот-вот бросится на них, вот-вот проглотит живьем... И кто же это? Тот самый Колесник, который когда-то торговал мясом и заискивал, спину гнул перед Рубцом, прося повысить таксу... И за что же это? За дрянную рыбу, которую отважился поймать в пруду бедняк, потому что ему нечего есть?.. В глазах у Христи потемнело,
солнце будто за невидимой тучей скрылось. Пташки перестали щебетать, вместо щебета смутный шум наполнил ей уши, и, перегнувшись через окно, она уронила на завалинку две горячих слезы.– Черти, хамово отродье!
– проговорил Колесник, входя в комнату.- Не хотел сердиться,- так нет же, рассердили. Принесла их нелегкая! Это их, видно, Кирило пригнал. Черт, пьяница, вчера, видно, ходил с ними пить мировую, а сегодня нагнал сюда этой рвани. Оришка! Бабка!
– заорал он, расхаживая по комнате.
Оришка приковыляла к порогу.
– Где твой дурак?
– спросил он и помолчал.- Не понимаешь? Кирило где, спрашиваю?
– Скотину, батюшка, погнал на водопой. Да вот и он,- показала Оришка на окно, увидев Кирила, который гнал с водопоя телят и овец.
Христя поглядела на него - да ведь это марьяновский Кирило. Тот самый, который в первый раз отводил ее в город. Постарел только немного, поседел, а лицо совсем как будто не переменилось.
– Это ты, пьяница, наслал сюда ко мне этих чертей?
– крикнул Колесник в окно Кирилу.
Тот снял шапку и, оставив скотину, подошел к окну.
– Каких, сударь, чертей?
– Не знаешь каких? Ах ты чертова ворона, а сам небось хитрее черта! набросился на него Колесник.- Вчера, наверно, всю ночь пил магарыч, а сегодня чуть свет со двора пропал.
– Да убей меня бог, если я хоть каплю выпил!
– оправдывался Кирило.Они уж с неделю толкутся около двора. Все спрашивают, нет ли вас?
– А за каким чертом ты вчера в слободу ходил?
– Да все, видите, насчет леса хлопотал. "Если бы, говорят, пан простил нам наши провинности и вернул все, как до суда было, мы бы уж ему за сотню лес окопали".- "А что, говорю, теперь и на попятный, когда увидели, что не того... А я ведь вам тогда говорил. Пан у нас справедливый, добрый пан. Берите, дураки, что дает, не спорьте, а то худо вам будет. Не послушались меня, вот теперь и расплачивайтесь".- "Да это,- отвечают они,- все наши верховоды натворили: подбили нас, не слушайтесь, мол, всем миром упритесь. Мир, дескать, велик человек. Вот мы и послушались. А оно выходит, наши советчики в стороне, а мы отвечай. Им только того и надо было, чтобы нас с паном поссорить. Теперь они собираются и огороды и пруд взять у пана в аренду".
– Что же это за верховоды?
– спросил, смягчившись, Колесник.
– Да все они, богатеи наши слободские: шинкарь Кравченко да здешний лавочник Вовк.
– Врут, батюшка!
– вбежав в комнату, затрещала Оришка.- Не, верьте, им. И Кравченко и Вовк люди почтенные, хозяева, не стали бы они мир против вас мутить. А что они огороды и пруд хотят у вас снять в аренду, так об этом они и мне рассказывали. Мы бы, говорят, пану хорошо заплатили.
Христя оглянулась - старуха стояла перед Колесником, размахивая руками, шамкая беззубым ртом, злая, свирепая,- куда девалась недавняя кроткая и тихая Оришка.
– Не знаю. Может, и врут,- угрюмо ответил Кирило.- За что купил, за то и продаю, что слышал, то и вам, сударь, говорю.
– Ладно, ладно,- махнул на него рукой Колесник и повернулся к Оришке.А сколько бы Вовк и Кравченко дали за аренду?
– Не знаю, батюшка, сколько. Да если таким хозяевам рублем поступиться,- так в накладе не останетесь: они наведут порядок. Не станут чужое разорять, как другие. Известно, хозяева.
– Так скажи им, пусть приходят, если хотят взять в аренду,- обратился он опять к Кирилу.- Поговорим. А дураков учить надо! Так им огороды отдай, а так и от огородов кой-какой барыш будет и лес будет окопан.
– Что ж, сударь, людей наймете?- спокойно спрашивает Кирило.
– Зачем нанимать? Пока они у меня в руках, сами окопают.
– Нет, сударь, они так не захотят.
– А не захотят - найму!
– решил Колесник.- За их же деньги и найму.
– За две сотни трудно нанять.
– Как две? Две получил, а еще три следует.
– Те три вряд ли, сударь, получите.
– Почему?
– Не с чего взять.
– Найдется. Нажать, так найдется. Опишут хаты да землю, так заплатят.