Гулящая
Шрифт:
Христе становилось страшно. Страшно того, что ждет ее впереди, страшно самой себя. Ей казалось, что она стоит на шатких мостках посреди широкой и глубокой реки. Кругом вода, кругом кипят и пенятся валы, чернеют бездонные омуты... Стоит только на один миг зазеваться, на один шаг оступиться и понесут они тебя бог весть куда, закружат и затянут на дно ревущего водоворота.
Всю эту неделю Христя ходила грустная и задумчивая, точно ждала какой-то беды. Она не слушала, что болтают про Марину, как ее пересуживают, как смеются и издеваются над Довбней. Она прислушивалась к тому, что делалось в ее душе, что творилось в ее сердце. А творились в нем дивные дела: ей становилось так легко, когда Проценко оставался дома, и делалось так тяжело, когда он куда-нибудь уходил, а уж если он пропадал на весь вечер, ее терзала просто невыносимая тоска! Сколько
Марья сама ходит как в воду опущенная: пожелтела, исхудала; все больше молчит, а нет, так бранится. Все ей мешает, все не по ней. То в кухне не прибрано - и она ворчит на Христю, а примется Христя убирать, она кричит:
– Вот еще чистюля!
– Чего вы, тетенька, сердитесь?
– спросит ее Христя.
Марья не отвечает, сердито сопит. Весь день не разговаривает, а вечером заберется на печь и уж не слезает оттуда. Христя сядет за шитье, а она ворочается там, тяжело вздыхает, кого-то ругает про себя; а когда все улягутся, Христя часто слышит, как она плачет.
– Хоть бы свекровь поскорей прибралась!
– сказала она как-то в унынии Христе.
– Что ж тогда?
– Вернулась бы к мужу. Так все надоело - не поверишь!
Христя ничего не ответила; Марья тоже замолчала.
В тот же вечер, подав хозяевам ужин, Христя постилала в спальне постели.
– Марья дома?
– спросил хозяин.
– Дома,- ответила хозяйка.
– Научил солдат дома сидеть! Что же она теперь делает?
– Что делает? Ничего. Спит или так лежит.
– Не знаю, зачем мы держим двух служанок, когда и одной нечего делать?
– помолчав, сказал хозяин.
– А как же со стряпней?
– возразила хозяйка.
– Разве Христя одна не справится? Справлялась же она, когда Марья бегала... А ведь лишний рот - сколько она одного хлеба съест? Да и платить надо ей, и немало. Лучше уж Христе немного прибавить...
Христя как раз стояла против двери и видела, как хозяйка, дернув хозяина за рукав, кивнула головой на спальню. Хозяин умолк, наклонился над тарелкой и скоро заговорил о другом.
Христя уже больше не слушала; постлав постели, она стремглав убежала на кухню. Из глубины ее души, с самого дна сердца поднялась гнетущая тоска, мучительная, жгучая боль пронизала ее насквозь. Когда легли спать, она рассказала все Марье.
– А ты думала, нами очень дорожат?
– спокойно сказала та.- Я давно тебе говорила, что мы хороши, пока нужны, а миновала в нас надобность, хоть с голоду подыхай, никто куска хлеба не даст! Так ты и знай да учись: не очень старайся, нечего в лепешку расшибаться. Нас не будет - другие найдутся. Хорошо только тому, кто сам ничего не делает или за деньги чужую работу покупает, а рабочему человеку везде одинаково. Такая уж наша доля, такая уж наша участь проклятая!.. Я уж давно видела, что меня рассчитают. Как они еще этого раньше не сделали? Что до меня - так мне все едино: свет не клином сошелся; не будет Галя - будет другая... Не у них одних работа, и у других найдется, а рук мне не занимать стать... А вот когда ты останешься одна, держись! Они тебя запрягут, увидишь тогда!
– Да мне лишь бы год отслужить, а там ну их!
– Год!
– удивилась Марья.- Да разве это мало- год? Им только этого и надо... Год отслужишь, а там они немножко прибавят
– Нет, не останусь,- решительно ответила Христя.
– А если и не останешься, так ведь всю зиму и весну своим хребтом отдуваться - это тебе не шуточки!.. Ведь на тебе одной будут выезжать. Вот ты и подумай!
– Что же мне делать?
– в отчаянии спросила Христя.
– Как что? Бросай и ты вместе со мной.
– Как же мне бросить?
– Как? Да так же, как все. Тебя нанимали в горничные - за стряпню не берись, это, мол, дело кухарки. А если стряпать, так я, мол, и вовсе не хочу.
– Да меня просто нанимали, не говорили, для чего.
Марья только засмеялась.
– Чудачка ты!
– сказала она.- Хватит! спать пора!- прибавила она и скоро заснула.
А Христю обуяла тяжелая дума. Ей было больно и страшно; досада и слезы мучили ее. Она не знает, что делать, как уйти от беды, которая надвигается на нее. Послушаться Марьи - и бросить?.. Сердце ее этого не хотело. Оно шептало, что она оставит здесь родную душу, лишится дорогого, милого ей человека. Да и где она сразу найдет себе место? Хорошо Марье: у нее всюду полно знакомых, город она знает как свои пять пальцев, ткнется туда-сюда и сразу найдет. А какие знакомые у Христи? Где у нее заступники? Одна, одна как перст! Но и тут остаться - и работы прибавится и...- она не додумала, не договорила, слезы в три ручья брызнули у нее из глаз.
На другой день она встала с еще большей тяжестью на душе. Сегодня рассчитают Марью; сегодня ей надо на что-то решиться - было ее первой мыслью. Пока встали хозяева, она ходила как приговоренная к смерти. Вот они встали, посылают Марью на базар. Та сходила на базар, вернулась. О вчерашнем никто ни слова; все как будто тихо, мирно. Христе стало легче... А может, они только поговорили, может, все обойдется-уладится?
День прошел, другой прошел; только всего и случилось, что Марья сбегала куда-то на часок и быстро вернулась. На четвертый никто ничего не говорит; на пятый уж Христя забывать стала.
Настала суббота. Поднявшись рано и умаявшись за целый день, Христя, как только свечерело, забралась поскорее на печь и заснула. Марья зажгла огонь, села к столу и стала лущить семечки. В окна тихо барабанил дождь, из комнат доносился смех; хозяева с панычом пили чай и болтали. Видно, вспоминали что-то веселое, потому что хохотали на весь дом. Марья не слушала; она бросала в рот семечко за семечком и, как мышь, грызла их своими мелкими зубами. Перед ней на столе уже лежала большая куча шелухи, а она знай подбавляет, как будто об заклад с кем-нибудь побилась и только о том и думает, как бы поскорее перещелкать все семечки. На самом деле мысли ее были далеко, хоть она и не отводила глаз от кучи шелухи... Но это только так, надо ведь куда-то глядеть, надо ведь что-то делать. Она уже выспалась, валяться ей надоело, идти некуда. И вот, опустив голову и грызя семечки, она погрузилась в свои мысли. Печальные они у нее, безотрадные; утраты, одни утраты вспоминались всё ей, а счастья и радости - ни на грош. Она перебрала в памяти всех, с кем когда зналась и кого любила, вспомнила, кто когда обманул ее... Целая вереница обманщиков и негодяев! Ничего, кроме лжи, не знала она в молодости, ничего, кроме горя и слез... Что ж, научили они ее чему-нибудь, остерегли? "Кой черт!" - думает она. Вот и теперь чувствует она, что тоскует ее сердце. Она знает, чем это кончится... Скучно, грустно ему одному...
– Хоть бы пришел кто-нибудь!
– со вздохом сказала она.
В сенях послышался шорох... Что за диво - идет кто-то, за щеколду взялся. "А ну, если угадала?" - подумала Марья.
Дверь отворилась, и в кухню вошел высокий плечистый парень. На нем синий кафтан, подпоясанный коломянковым кушаком, серая смушковая шапка прикрыта сверху платком; лицо круглое, румяное, глаза быстрые.
– Здравствуйте!
– поздоровался парень, снимая шапку.
– Свирид!
– крикнула с удивлением Марья, узнав нежданного гостя.
– Он самый!
– гаркнул на всю кухню Свирид и топнул ногой.
– Тише! не ори так,- остановила его Марья.- Ты чего это пришел?
– Тут ли девушка Христя?- понизив голос, спросил Свирид.
– Какая Христя?
– Христя... из Марьяновки!
– Тут. Зачем она тебе понадобилась?
– Надо мне повидать ее. Где она?
– Вон на печи спит.
– Уже спит? Рано,- садясь на постель, говорит Свирид.
– Как рано? Добрые люди уж давно спать легли... Зачем тебе Христя?