Чтение онлайн

— Свиняч! — упрямо повторила Катя: — свинячая группа…

— Как это тонко, — вспыхнув, сказала сестра Осинина.

— И учено… — прибавила маленькая, остроносая, с темными усиками Гиацинтова: звин — по-малороссийски — звон и название «Звиняч» — одна поэзия… Во всяком случае — звучнее, чем Криво-дуры… то бишь… Криводубы.

— Господа, мешаете аппетиту! — с трудом, набитым ртом, сказал Михайлыч: — дайте поесть, а потом — филология…

— Михайлыч, милый! зачем вы пошли в свинячую группу? Оставайтесь у нас…

— Дайте прожевать, ей-богу!..

Длинный полковник в вязаной фуфайке, серый, весь из углов и ломаных

линий, с маленькой, коротко остриженной головой, дивизионный интендант, был изумлен, огорчен, выражал тысячи сожалений и извинений: ей-богу же, он не знал, что школа уже отведена штабом под перевязочный пункт! Как же его не предупредили? почему ему не сказали? Студент? Никакого студента он не видел… Видел учителя, видел войта, видел, что школа не занята, — занял: не под открытым же небом оставаться ему со своей канцелярией.

Он мелкими, частыми шажками, словно подтанцовывая, метался из угла в угол, шумно вздыхал, ахал, охал, а Берг, рядом с ним, несуразно длинным, погнувшимся вперед журавцом, кругленький, чистенький, мягкий, наивно повторял:

— Мне же лично начальник штаба… сам… предоставил на выбор… я выбрал школу… Сам начальник штаба…

— И напрасно! и напрасно! — тонким, хворым голосом воскликнул полковник: — помещение сырое… гроб… У меня ноги, знаете ли, барометра не надо… Сырость ужасная…

Бурое лицо его с гусиным носом страдальчески сморщилось. Берг пожалел и почувствовал угрызение совести, что столь почтенного, больного человека приходится беспокоить. Вздохнул и сказал:

— Мы вас избавим…

Полковник остановился, откинулся корпусом назад и устремил на молодого человека в узких погончиках какого-то губернского секретаря взгляд, полный изумления:

— То есть… что вы думаете сделать? — спросил он голосом уже не хворым и не самым тонким.

— Нам же надо, полковник, устраивать где-нибудь перевязочный пункт.

— И устраивайте!

— Но…

— И устраивайте, голубчик! — более ласково, но твердо повторил полковник: — но меня, старика, уж оставьте в покое, прошу вас. Где мне при моем здоровье… вон какая канцелярия: два делопроизводителя (оба с университетскими значками), пять писарей, двадцать человек команды…

Этакую махину поднять — не бараний хвост…

Берг стал догадываться, что полковник не так хвор и слаб, как прикидывается, и вщемился, по-видимому, очень крепко в чужое место. Он выбрал комнаты получше, мене разоренные, забрал обстановку у учителя, а его с семьей загнал в крошечную каморку без окон, рядом с кухней, — а сейчас отнюдь не намеревался принимать на себя вину в ошибке и последствия, из нее вытекающие. Это было ясно.

— У вас, полковник, двадцать человек команды, — сказал Берг, вставая с зеленого бархатного диванчика, отобранного у учителя, — двадцать?

— Двадцать, двадцать! так точно-с!

— А у меня, — ответил Берг с расстановкой, снизу вверх глядя на полковника, вытянувшего к нему шею, как будто готового клюнуть его гусиным своим носом, — у меня, в группе Б, пятьдесят человек санитаров и команды. Засим… — Берг по-кавалерийски покачался на одной ноге, отставляя другую… — Засим, в той же группе Б имеется девять сестер… двенадцать братьев милосердия… два врача, два фельдшера… Кроме того, здесь же будет жить и наш уполномоченный, — он сейчас, правда, остался в группе А, — но жить будет здесь… Член Государственной Думы… статский советник… тоже прихварывающий не меньше вашего… Не могу же я поместить его в каком-нибудь хлеву…

— Зачем же в хлеву! Голубчик, зачем в хлеву? ну зачем? — простонал полковник — да я вам укажу помещение… дворец! настоящий дворец, — не то, что этот жалкий гроб…

— А именно?

— Вот, — ткнул полковник пальцем в окно, по направлению к фольварку, которого не было видно. Ткнул и застыл в картинной

позе полководца, зовущего в атаку.

— Рос-кош-неший дворец, парк, все такое… Одна роскошь!

— Но вы забываете, полковник, что там уже занято дивизионным пунктом…

— Нижний этаж — да. Не спорю. А верх? Чуть не двадцать комнат!

— Но… там хозяйка… Не можем же мы графиню Тржибуховскую выгнать на улицу…

— Зачем? Двадцать комнат, говорю вам! Хозяйка? Тем занятнее. У нее дочка — брюнетка, племянница — блондинка. Две панночки. И сама еще ничего… в соку баба… Что хочешь, того просишь. Муж и сын, как полагается, офицеры австрийской армии… Следственно, какие же тут могут быть разговоры?..

Маленькие, водянистые глазки полковника глядели в круглое лицо начальника группы Б ясно и покровительственно-весело. Берг покачался на одной ноге и сказал сумрачно:

— Не лучше ли вам туда, полковник?

— Ну-у! где уж… нам уж… выйти замуж!.. Это перед вами все двери открыты, а мы… Интендантство? На нас же лишь собак вешают…

— Но… я не знаю, право, как же тут быть?

— В фольварк — прямо, с места в карьер!

— А если… в штаб?

Полковник фукнул, скривил бурые усы и холодно, твердо, совсем уже не хворым голосом, сказал:

— Хм… как угодно-с…

Как всегда на новом месте, приходилось начинать с войны за уголок. В походной жизни лишь простодушные люди полагаются на бумажку из штаба, — таких людей, правда, больше, чем практиков-служак, вроде дивизионного интенданта, который твердо держал в памяти пословицу: кто проворен да смел, тот семь съел. Группа Б была слишком молода для того. Поэтому ей и пришлось разместиться по халупам, ускользнувшим от солдатского постоя… Сестер удалось все-таки устроить более сносно, в дивизионном перевязочном пункте, — там они принялись за работу. Было немножко досадно, что, окруженные новыми поклонниками, врачами и прапорщиками, сестрицы уж очень довольны были своим помещением и немножко охладели к товарищеской компании, рассеянной по халупам. Но пришлось мириться.

С интендантом же начали беспощадную борьбу — перепиской через штаб. Десять дней отбивался интендант. В своих отписках он указывал на неимение крова, достаточного для его канцелярии, ссылался на перегруженность работами, на шесть болезней, которые точно и обстоятельно перечислил, начав с ревматизма и кончив воспалением предстательной железы. Пустил в ход такую лирику, какая не часто попадается в официальной переписке.

Группа Б тоже не ударила лицом в грязь в этом полемическом состязании. Мобилизованы были все юридические и литературные силы. Интендантскую лирику опрокидывали лирикой перевязочного пункта, имеющего задачи, не менее важные, чем распределение фуража и продовольствия. Интендантские ссылки на болезни ставили рядом с нуждой во врачевании окровавленных серых героев, ежедневно доставляемых с позиций…

— Какой он к черту больной? притворяется! — говорили дивизионные врачи, державшие в этой полемике сторону группы Б: — посмотрели бы, как он в Николаеве за девками гонял…

— Я сам видал: каждый день подъезжал к погребку на Александровской, ящиками вино выносили ему в автомобиль!..

— А встретится когда — сейчас начнет хромать, охать…

— Лупите его в хвост и в гриву!..

На одиннадцатый день пришла бумага из штаба, предлагавшая интенданту очистить помещение школы.

Группа Б прежде всего восстановила в правах владения учителя школы, Лонгина Поплавского, тихого, кротко улыбавшегося маленького, сивого украинца с испуганными глазами. С ним условились, что в гостиной группа будет собираться в часы обеда и ужина, а семья Поплавского будет пользоваться столом от отряда. Давно голодавшие, придавленные страхом и отчаянной нуждой, Лонгин Поплавский и пани Поплавская расплакались от радости.