Чтение онлайн

Ещё Шажкова иногда раздражало её упорство, чуть ли не упрямство. Лена почти всегда и во всём соглашалась с Валей, но если не соглашалась, то не спорила, а старалась угодить «и вашим и нашим», то есть и Валю ублажить, и сделать так, как она считала нужным.

Для полного комплекта Валентин скоро почувствовал неудовлетворённость и собственной духовной жизнью. В церковь они с Леной ходили почти каждое воскресенье на литургию. Исповедовались отцу Владимиру. Шажков с разочарованием замечал, что исповедь уже не так волнует его, а причащение не так радует. Сформировался некий цикл: грешу, грешу, потом исповедуюсь и снова грешу. Отец Владимир во время исповеди не разговаривал с Валентином, а самостоятельно разорвать этот цикл Шажков не был готов. Да и грехи-то были всё одни и те же: объедение и пьянство, неусердная молитва, невыдержанность

или грубость и, конечно, гордыня — мать всех грехов. Телесных грехов Валентин за собой не чувствовал и не исповедовал, хотя они с Леной в любви позволяли себе многое. Это было их тайное (может быть, и стыдное, но ни в коем случае не грешное) счастье, и они молили Бога (Лена буквально — перед иконой), чтобы он не лишил их скоро этой радости быть одним целым и полностью доверяться друг другу. Попробовал Валя исповедаться другому священнику в церкви на Васильевском, но получил от него лишь простенькие наставления. Зато тут же почувствовал себя предателем по отношению к отцу Владимиру.

При всём этом раздумья на духовные темы не оставляли Шажкова. Если от священников он не получал той помощи, которой ждал, то чтение духовной литературы было для него плодотворно и пробуждало много новых мыслей и чувств. Прежде всего, Валентин постепенно убеждался в правильности своего пути к тому, что больше всего влекло его — к внутренней свободе, но также видел, что он немыслимо далёк от неё. Валя чувствовал лишь далёкий отсвет свободы в те редкие моменты, когда его дух вдруг просыпался во время церковной службы или после причастия, и он ощущал волшебное чувство освобождения. Это не было собственно свободой, а лишь отражением её, но давало представление о том, какова же мера истинной свободы с Богом. Эта мера виделась огромной, и от представления о величии и безграничности свободы захватывало дух. Мир через призму этой неуловимой, но явственно сущей божественной свободы представал Шажкову иным, чем в его светских житейских и философских раздумьях. Мысли, слова и поступки встречаемых на жизненном пути людей (неважно, хороших или нет) представали в свете этой свободы многогранными, многопричинными, многовариантными и связанными с мыслями и поступками тысяч других людей. Ещё важнее было то, что эта многосложность и связанность делала их принципиально понимаемыми и прощаемыми. Быть прощаемым, впрочем, не всегда означало быть прощённым, и это Шажков тоже понимал, но нетвёрдое ещё ощущение, что принципиальная прощаемость любого, даже самого страшного поступка есть Божественный закон, не менее строгий, чем закон всемирного тяготения, и что только принятие в душу и соблюдение этого закона открывает путь к свободе — это ощущение хоть и противоречило светскому опыту Валентина, но давало ему зыбкий ориентир, направление, куда двигаться дальше в духовном поиске.

Состояние освобождения, однако, было у Шажкова всегда мимолётным, скоротечным и практически никогда не успевало реализоваться в практических действиях. Валентин, будучи интеллигентом (хоть и в первом поколении), уделял внимание собственным мыслям не меньше, чем поступкам, а потому много благих порывов, идей и пожеланий рождалось и умирало внутри него, так и не сумев материализоваться.

В начале осени Валя несколько раз заезжал к родителям и в последний визит торжественно объявил им о том, что имеет серьёзные намерения по отношению к одной молодой женщине, рассказав про Лену Окладникову. Отец удивился и обрадовался, а мать сказала:

— Я ещё весной заметила, что у тебя новая женщина появилась. Только уж очень молодая она у тебя. Смотри, сынок, с молодыми тяжело.

— Зато дети здоровые вырастут, — оптимистично поддержал Валю отец.

— Ну а жениться-то будешь? Или так настроились жить? — с сомнением спросила мама.

— Буду. Сейчас вот соберусь с духом и пойду сдаваться, — радостно смеясь, ответил Валентин, — а там, глядишь, и внуки у вас появятся.

— Что, уже?

— Нет пока ещё. Но планируются.

Слово «внуки», случайно оброненное Валей, магическим образом подействовало на родителей.

Отец расправил плечи и объявил: «Ремонт будем делать, если внуки. Чтобы всё новое, чтобы всё с нуля».

— Неужто доживём? — воскликнула мама. — Вот счастье-то! В общем, — повернулась она к отцу, — готовь, старик, коляску.

— Подождите, рано ещё, — приняв серьёзный вид, ответил Валя. — Рано коляску. Я скажу, когда пора будет.

— Ну а когда познакомишь

нас со своей невестой?

— Скоро. Уже скоро.

Отец, прощаясь в прихожей, взял Валентина за руку и сказал вполголоса, чтобы мать не слышала: «Валюша, мне в юности приходилось обращаться к мужскому врачу, как раз по поводу детей. Ну, ты понимаешь. Ты до свадьбы тоже бы сходил. Сдай анализы, убедись, что всё в порядке. А то, знаешь, стрессы, экология, алкоголь».

Валентин пообещал, но легкомысленно и невнятно. Он думал совсем о другом. Отец с улыбкой покачал головой, потом неожиданно потянулся к Вале и поцеловал его в щёку, кольнув седой щетиной. Шажкова обдало тёплой волной, и он на миг будто провалился в детство. Отец предстал перед ним сильным, добрым великаном, и Валя почувствовал себя счастливым мальчишкой, защищённым от всего плохого, что может случиться.

А сложности в его жизни вскоре появились, да не с той стороны, откуда можно было их ожидать. В один осенний пасмурный день жизнь Шажкова изменилась — он почувствовал ревность. Случилось это так.

В начале ноября Лена (неожиданно, как потом показалось Валентину), засобиралась в Боровичи проведать заболевшую маму и помочь ей в текущих делах. Валентин, сам сблизившийся в это время со своими родителями, с сочувствием отнёсся к ситуации и шутливо попросил передать маме привет от него.

Пока Лены не было, Валя решил (в качестве сюрприза) доставить её «эрмитажное» зеркало, ставшее с памятной пасхальной ночи как бы символом их молодой семьи, из Лениной квартиры на Ваську и заказал для этого грузовую «Газель» с шофёром. В оговорённый день с изрядным запасом времени он приехал организовывать доставку, опорожнил Ленин почтовый ящик, переполненный бесплатными газетами и рекламой, и, поднявшись в квартиру, стал разбирать корреспонденцию, как вдруг из вороха бумаг одно за другим выскользнули и упали на пол два худеньких письмеца, адресованных Лене и надписанных одним и тем же нервным почерком с большим наклоном. Шажков не обратил бы на эти письма никакого внимания, если бы на конверты не были наклеены стикеры с неоригинальной надписью «I Love You». Именно эта неоригинальность и привлекла внимание Валентина. От писем пахнуло искренностью, с одной стороны, и рутинностью — с другой. Кто-то действительно любил Лену и состоял с ней в старомодной переписке. Этот «кто-то» подписывался Стрепетовым Д.А.

И вот тут в Шажкове что-то произошло, внутри как будто запустили некую вредоносную программу, которая враз изменила его взгляд на окружающее. Мир сразу стал чёрно-белым, и в этой чёрно-белой гамме густым красным цветом выделялось то, что касалось Лены. При этом все её действия, вообще её существование в этом мире, теперь Шажковым рассматривались сквозь призму её реальных или мифических отношений с этим Стрепетовым Д.А., которого Валентин назвал про себя «хахаль».

То, что Лена могла нравиться другим мужчинам, Валентин, естественно, понимал и сам это неоднократно наблюдал. Понимал он и то, что до него у Лены были мужчины, и, кажется, неплохие. Его это не тревожило. Он любил Лену такой, какой она предстала перед ним. Убери, подчисти что-нибудь в её прошлом, и она вышла бы совсем другой, а он в страшном сне не мог и не хотел этого представить.

Но если это происходит сегодня? Сейчас?! От этого вопроса сердце Валентина дёрнулось к горлу, а кровь толкнулась в голову. Он встал, сделал несколько нервных шагов в комнату, потом повернулся в прихожую. Снова сел.

— Так, разберёмся, — думал он, — ну и что, несколько писем. I love you. Это о чём говорит? Да ни о чём это не говорит, так, детские шалости. Лене нечего скрывать от меня. Отдам ей письма, и вместе посмеёмся.

Валя медленно выдохнул и улыбнулся про себя: «Фу. Ну ты дал! Показал темперамент. Что ж так задело-то? Ведь всё это ерунда». Вернувшись к делам, Шажков почти забыл об этом случае, но заноза осталась.

Лена вернулась из Боровичей через неделю. Валентин обрадовался её приезду, как ребёнок, украсил дом цветами и угощал её обедом собственного приготовления. После обеда они смотрелись в «эрмитажное» зеркало — Шажков не скрывая радостного замешательства, а Окладникова — серьёзно, широко раскрыв прекрасные глаза.

Потом, соскучившись друг по другу, долго разговаривали на кухне. Перебивая один другого, обменивались новостями.

— Что ты рассказала маме про меня? — с интересом спросил Валентин.