Грехи святого
Шрифт:
— Были. Когда Елена вернулась домой на свадьбу своей сестры, она была, мягко говоря, шокирована, узнав, что я жених.
— И вы никому не сказали?
Он снова покачал головой.
— Мы с Еленой решили, что для всех будет лучше сохранить наш секрет. Но с годами Елене становилось все труднее видеть, как сильно я люблю свою жену и как мы счастливы. Особенно после… — Он поджал губы. — Особенно после рождения Марчелло. Она не смогла подарить Альфонсо наследника, у нее было три выкидыша.
— Она рассказывала мне об этом.
Он потягивал свой напиток.
— Думаю, ревность взяла над ней верх,
— И именно в этом она обвиняла вас в ту ночь, когда Сэйнт подслушал вашу ссору. — Это был не вопрос. Это была моя попытка собрать воедино все кусочки семейной вражды, которая бушевала уже много лет.
— Она встретилась со мной в тот вечер, обиженная тем, что я так и не рассказал ей. Обвинила меня в том, что я держал роман в секрете, потому что все еще питал чувства к Елене.
— А вы?
Мимо прошел официант, на мгновение прервав наше внимание, когда мой вопрос повис в десяти футах над землей между нами.
— У вас все еще были чувства к Елене?
— В каком-то смысле, может быть. — Он допил последний глоток своего напитка и посмотрел на меня. — Но я любил свою жену. С каждым днем я любил ее все больше и больше. Она стала моей жизнью, и я никогда бы не сделал ничего, что могло бы причинить ей боль, не говоря уже о любовной связи.
— О… — Черт, если бы я не была беременна, то заказала бы текилу прямо сейчас. — Это… это очень сложно переварить.
Некоторое время мы сидели молча, шум оживленного ресторана заполнял напряженную тишину. Мои мысли вернулись к свадебной ночи — ночи, когда Елена рассказала мне свою историю. О том, как она тоже попала в брак по расчету, но через некоторое время начала любить своего мужа. Я до сих пор помню, как остро ощущалась ее боль, когда она рассказывала мне о трех выкидышах. Но она ни словом не обмолвилась о другом мужчине или любви до Альфонсо.
Я прочистила горло и заправила волосы за ухо, рассеянно ощупывая шрам.
— Значит, в течение многих лет вы позволяли своему сыну думать, что его мать умерла, потому что у вас был роман? Вам никогда не приходило в голову сказать ему правду?
— Тысячу раз. Но потом я вспоминал ту ночь, когда он нашел свою мать. В ту ночь он не побежал ко мне за утешением. Он побежал к Елене, и он плакал и плакал в ее объятиях. Она была его единственным утешением в этом мире, и я не мог лишить его этого.
— Это безумие, — пробормотала я. — Елена знала, но так и не сказала ему.
— Потому что я попросил ее не делать этого.
— Что?
— Как я уже сказал, у него уже забрали мать. Он не мог потерять и ее.
— Но он потерял вас. Своего отца.
Он пожал плечами.
— Я был потерян для него еще до смерти матери. Я был слишком строг к нему, ожидал слишком многого. И в ту ужасную ночь, когда умерла его мать, он уже назвал меня убийцей, не успев произнести ни слова.
Я не могла в это поверить. Годами он позволял своему сыну верить в то, чего не было на самом деле. Он позволил Святому ненавидеть его, строить свою жизнь только на одном намерении — уничтожить отца.
Я сузила глаза.
— Если вы так хотели, чтобы он поверил в эту ложь, зачем рассказывать мне об этом сейчас? Почему так внезапно возникла необходимость во всем признаться?
Он
посмотрел на мой живот, потом снова на меня.— Ты носишь моего внука или внучку, Мила. Возможно, я не хочу терять еще одну часть своей кровной линии. Может, мне пора покаяться и исправить все свои ошибки.
Я покачала головой.
— Он не простит вас. Он не подпустит вас к нашему ребенку.
Его челюсть сжалась, в глазах застыло сожаление.
— Может, ты и права, но я должен хотя бы попытаться.
Мои мысли разбегались в сотни разных направлений одновременно. Я пришла сюда в поисках ответов, но вместо этого у меня появилось больше вопросов, чем когда-либо. Но самый главный вопрос заключался в том, можно ли ему доверять. Могу ли я доверять отцу Сэйнта и тому, что он только что сказал?
— Долгие годы ваш сын вел против вас войну. Он делал все возможное, чтобы превратить вашу жизнь в ад, а вы лишь позволяли ему это, прекрасно понимая, что его ненависть к вам основана на лжи.
— Как я уже говорил, он ненавидит меня, потому что я смог жить дальше. Он все еще торчит в этой проклятой комнате со своей матерью, не в силах смириться с правдой.
— Которая заключается в том, что она покончила с собой?
Он потер висок указательным пальцем.
— Он не хочет принимать правду, потому что не может смириться с мыслью, что мать оставила его одного в этом мире по собственной воле. — Его щеки раскраснелись, а голубые глаза вспыхнули от пережитых мучений. — Он все время кричал, кричал и набрасывался на меня, пытаясь причинить мне боль. Его глаза были темными от ненависти, он проклинал меня, называя убийцей.
— А вы?
— Убийца? — Он выглядел шокированным тем, что я вообще спросила. — Я не святой, Мила, и мои руки запятнаны кровью других. Но уверяю тебя, моя мертвая жена не из их числа.
— Тогда почему Святой так уверен, что это убийство?
Он пожал плечами и поблагодарил бармена за то, что тот наполнил его бокал.
— Как я уже сказал, ему легче смириться с мыслью, что кто-то забрал у него мать, чем жить с тем, что она бросила его намеренно.
— Нет. — Я покачала головой и прикусила губу. — Этого не может быть. Сэйнт много чего умеет, и он не наивен. Должно было быть что-то, что убедило бы его. Очевидно, он знал, что у вас есть мотив, раз решил, что у вас роман. Но это должно быть нечто большее. — Я погрызла ноготь большого пальца, пытаясь понять, что же это может быть. Сэйнт был сильным человеком. Смелым и умным. Чтобы обвинить отца в убийстве, должны были быть какие-то признаки нечестной игры, которые бы его убедили. Я думала, что сегодня найду последний кусочек головоломки, но теперь мне казалось, что не хватает еще больше кусочков, чем раньше.
Я откинулась на спинку кресла и уставилась перед собой, пытаясь представить себе подростка Сэйнта, переполненного горем и охваченного ненавистью. Я не могла представить, насколько он был сломлен после потери матери. От одной мысли об этом у меня на глаза навернулись слезы, ведь он так долго носил в себе эту боль.
— Потеря матери сломила его, — пробормотала я, скорее для себя, чем для кого-то еще. — И последние двадцать лет он направлял эту боль в свою ненависть к вам. — Я взглянула на мистера Руссо. — И вы ему это позволяли.