Грань
Шрифт:
Менялись не только цвета, но и запахи: поначалу я окунулся в свежесть озона, потом густо запахло ирисами (напомнив любимые Алисины духи), а затем и вовсе чем-то незнакомым и будоражащим. Мне стало на удивление легко — словно мою взрослую, закостеневшую и потемневшую душу умыло и освежило радужным светом. Всё застывшее в ней задвигалось, а омертвелое ожило и забурлило, как потоки весенней талой воды. ('Талая вода, талая вода горит огнем…')
— Папа, папка!
Я обернулся. Прищурившись, не сразу сумел разглядеть ее, вычленить из переливов лазури, бирюзы и ультрамарина. Она не выглядела как человек ('Не доросла до ощущения себя гомо сапиенсом?' — отметил во мне недозадушенный психолог) — две руки, две ноги, одна голова. Она была стройным облачком, выдохом тумана, но не белесого и мутного, а чистого и сверкающего. Она подплыла
Поначалу я не мог разобрать ни слова — прохладный звенящий голосок раздавался отовсюду, за ним трудно было уследить, невозможно поймать и присвоить. Потом у меня бешено закружилась голова — от переливов света и повсеместной музыки ее голоса…
И вдруг она отстранилась и обняла меня. Крепко, как в жизни.
— Прости, пап, я не рассчитала! Я хотела, чтобы сперва ты увидел самое лучшее.
Я не мог видеть ее лица, но макушка, пушистая и шелковистая, была такой же, что и до болезни. И я знал, что, когда она поднимет на меня свою мордашку, кожа окажется чистой и розовой, а глаза ясными и сияющими. Какой же я был дурак, что не сразу согласился на ее просьбу! Да за одну возможность увидеть ее прежней — стоило горы свернуть…
— Тебе нравится здесь?
Варька оторвалась от меня и повела рукой, и я послушно последовал за ней глазами, обозревая окрестности.
— Нравится — не то слово…
— Тогда походи, посмотри. Правда, будет не только светлое, но я не хочу ничего от тебя скрывать. Хочу, чтобы ты помнил меня всю.
Она умолкла и пропала.
Никогда не думал, что у шестилетней девочки может быть так много воспоминаний!
Варька помнила даже солнце в роддоме: живое, прозрачное, словно медуза, оно шевелило лучами и улыбалось. И как Алиса, закаляя ее, разрешала ползать голышом по всей квартире. (Квартира была огромной и загадочной, словно старинный замок.)
В ее младенческих воспоминаниях мы с Алисой были нереально красивыми великанами — особенно я. Порадовавшись, мысленно погладил себя по шерстке, убедившись воочию, что мои старания и траты были не зря: детство Варежки получилось насыщенное и светлое. И книжки с картинками, и прогулки, и ФФ, и самодельные сказки, и игрушки — которые, оказывается, были для нее вполне живыми и одушевленными существами, каждая со своими причудами, 'тараканами' и 'клопиками'…
Но были и раны. Самая недавняя — не болезнь, не больница, как можно было ожидать, но наш с ней злосчастный визит в зоодом: тоскующий ягуар, хромая лисичка. (Мысленно отвесил себя хорошую затрещину — за толстокожесть и тупость.) А самое сильное горе — эпизод двухлетней давности, о котором я напрочь забыл. Тогда у нас в подвале, где хранились мешки с картошкой и мукой, завелся мышонок. Я поймал его и принес Варьке, вызвав море ликования. Рыжеватого крохотного зверька нарекли Мишенькой и устроили со всеми удобствами: в большой картонной коробке, с теплым гнездом из ваты и кормушкой из пластмассовой мыльницы. Варежка делилась с мышонком всем вкусным, что ей перепадало — печеньем, молоком, яблоком, мастерила ему из лоскутков и ниток крохотные игрушки. А однажды Мишенька исчез. Сбежал. Она сильно расстроилась, и, утешая, я увлеченно заливал, что свобода для маленького зверька оказалась большей ценностью, чем печенье. Да, он сбежал в свой подвал с мукой и картошкой, но там, тихонько прогрызая наши мешки, вспоминает ее с теплотой и благодарностью…
Оказывается, у этой истории было продолжение, которого я не знал. Спустя неделю Варька нашла мышонка — он умер, свалившись по глупости в пустую трехлитровую банку у нас в кладовке. Дочка ничего тогда не сказала ни мне, ни Алисе. Похоронила зверька на прогулке в детском саду, а боль этой маленькой смерти, как выяснилось, грызла ее до сих пор.
И еще одно горе, столь же живое и безысходное: одна из нянь, которых я нанимал — пока Алиса не отыскала приличный детский садик — периодически выпивала из принесенной с собой бутылочки и принималась рассказывать об умершей дочке. 'Совсем как ты была, беленькая и умненькая…'
Светловолосую худенькую девочку я встретил чуть позже в Варькиных фантазиях. Она поливала цветы из лейки в красивом саду, где листва у деревьев отливала перламутром. На плече сидел рыжий мышонок, умывавший мордочку…
Добравшись до фантазий и мечтаний, я мысленно перевел
дух. Здесь было светло и… необыкновенно. Меня окружали странные существа. Кое-кого я узнал не сразу, а иные и вовсе остались неузнанными — то были собственные Варькины творения. Персонажи сказок, что я читал ей, преобразились: Бабка Ежка пекла пироги с брусникой и нянчилась с детьми Иванушки-дурачка и Василисы Прекрасной; Кащей Бессмертный — худющий старик с бородой заплесневелого цвета и шишковатым черепом — смешно пугал тех же детей, кривляясь и рассказывая страшилки; Снежная Королева зажигала от свечки северное сияние и строила ледяные дворцы, оказавшись неплохим архитектором… Особенно меня насмешил Единорог, поселившийся здесь, как видно, после моих недавних неуклюжих фантазий. Горделивый зверь ходил на задних ногах, в зубах сжимая алую розу, а передними копытами стучал в там-там, висевший на шее. Рой некрасивых, но добрых (судя по толстым улыбающимся губам) девушек сопровождал его, умоляя разрешить прокатиться верхом, но священное животное было непреклонно…— Ну, как? Все посмотрел?
Звонкий голосок вытянул меня из сказочного плена. Я огляделся. Место, где мы с Варежкой находились сейчас, мало напоминало внутренний мир маленькой девочки. Слишком густые краски, слишком тяжелый силуэт высоких гор, подпирающих лиловатое небо. В воздухе была разлита неясная тревога. И еще слышался монотонный гул, словно где-то поблизости находился водопад или плотина.
— Что это за шум, малышка?
— А, это! — Она болезненно-зябко повела плечами. — Мы обязательно туда пойдем — я ведь обещала познакомить тебя с волками. Если хочешь, отведу прямо сейчас. Но лучше бы попозже!
— Все, как ты решишь, солнышко, — я присел перед ней на корточки, чтобы быть ближе к глазам, отчего-то прячущимся от меня. — Только помни, что у нас с тобой не слишком много времени.
— Но почему? — Она расстроилась. — Я думала…
— Я не знаю, сколько смогу пробыть здесь, не навредив тебе. Это опасная процедура, и риск может оказаться…
— Ладно, я поняла! — перебила она, пренебрежительно фыркнув. — Только не надо со мной, как с маленькой. Тогда мы пойдем прямо туда, ведь там — самое важное!
И мы пошли — ножками, по золотистой травке, под лиловатыми небесами, хотя (я был в этом уверен), захоти она — мы мгновенно перенеслись бы в нужное место. Но отчего-то Варьке требовалась и сама дорога — тропинка, посыпанная оранжевым песком, приятно щекочущим ступни, и мускульные усилия наших нижних конечностей.
Горы, казавшиеся далекими, приблизились нереально быстро. И мы принялись карабкаться вверх. Вернее, карабкался, вывалив от напряжения язык и распластавшись по-паучьи на шершавых от лишайника камнях, один я. Варежка же перескакивала с уступа на уступ, как горная козочка, то и дело поджидая, нетерпеливо постукивая босой пяткой, пока я до нее доползу. Она будто не замечала моих трудностей, треща весело и беззаботно:
— Знаешь, я решила дать им имена, по твоему совету. Ведь просто белых и черных волков много, а мои — единственные. Когда я умру, мне обязательно нужно будет их отыскать. Если я позову: 'Эй, Белый и Черный, вот она я — пришла!', знаешь, сколько сбегутся не тех? А мне других не надо, мне только мои нужны. Так что теперь белого зовут Кито, а черного Тарко. Запомни: Кито и Тарко! Пап, а что ты так странно дышишь?..
Я втягивал и выдыхал воздух с шумом парового насоса, и на ответ сил уже не было. Никогда не подозревал, что можно так уставать физически в месте, где физического тела нет вовсе. Я с трудом подавлял желание нагнать вредную девицу и звонко шлепнуть по попе за такую прогулку — тем паче, что здесь она не была ни слабой, ни больной.
— Ой, не смотри на меня так, пап! Ты такой фырчитый сейчас! Я не думала, что тебе будет трудно, мне казалось, тебе понравится лезть в гору — ведь это так здорово! Ничего, мы уже, считай, на месте.
Она замолчала, и я услышал… нет, меня почти прибило рокочущей звуковой волной. Странно, каким образом ей удавалось заглушать своей болтовней ЭТО.
Я перемахнул следом за Варькой последний уступ и отдышался. Мы находились на небольшом плато. Шагнув к его противоположному краю, я заглянул вниз, поскольку источник шума явно находился там. Варежка уселась рядом, беспечно свесив ноги в пустоту. Пропасть была столь глубокой, что у меня закружилась голова — пришлось сделать шаг назад и пробежаться глазами по кружевным облакам нежно-кремового цвета.