Горец (2)
Шрифт:
Шрама?
Его рука накрыла ладонь Луизы. Потом бережно отодвинула ее, ощупывая живот.
Кожа на этом месте была гладкой. Абсолютно гладкой.
Шрам исчез.
И дрема, смешанная с видениями, окутала Конана...
28
...Пахло вереском. Дымом от костра. И дымом пахло виски - "вода жизни", дитя ячменного зерна и бродильного чана. Со стороны залива ветер доносил приятный запах водорослей и соленых брызг.
Все собравшиеся на вересковой пустоши были одеты в цвета своего клана. Серебристо-зеленая нить Мак-Лаудов вилась по клетчатому тартану [тартан - клетчатая
И были наточены клейморы собравшихся, а колчаны луков - полны стрел. Много виски было выпито, много спето воинственных песен и сказано хвастливых слов. А под вечер встал со своего места тан Эйн Гусс, и были точны его движения, выверенные мудростью древнего ритуала.
Вынул он боевой нож, торчавший за отворотом чулка с наружной стороны ноги, - и блеснул при свете молодой луны топаз, вправленный в рукоять.
Обеими руками поднял Эйн Гусс свой нож над головой. А потом вновь воткнул его за правый чулок, уже с внутренней стороны мускулистой икры.
Сделав так - приказал подать себе боевой рог. И подали ему тот рог, доверху наполненный прозрачной жидкостью.
(Не "вода жизни" это была, а чистая ключевая вода. Но ведали о том лишь ближайшие родичи тана. Потому что уже четыре с лишним дюжины зим видел тан, и хотя мог он еще рубиться наравне с молодыми воинами - но пить наравне с ними было ему не по силам.)
Зажав пальцем отверстие в узком конце рога, осушил его Эйн Гусс. Потом отнял он палец - и остаток виски (во всяком случае так думали остальные воины), пролился на клановую юбку - килт.
И берет с орлиным пером он тоже смочил, пролив прозрачное на серебристо-зеленую клетку.
Омочив же - вновь покрыл им свои уже редеющие волосы, рыжие с сединой.
Молчали воины. Лишь слышно было, как поет вдалеке ветер, задевая гребни холмов.
А потом каждый из клана Лаудов извлек свой нож, что торчал с внешней стороны ноги.
Не было на рукояти этих ножей драгоценного камня: это - привилегия тана-предводителя. Лишь цветок чертополоха был выгравирован на ней символ стойкости.
Стойкость же - не привилегия, а долг. Долг каждого...
И вновь воткнул каждый Мак-Лауд нож за правый чулок, но уже с внутренней стороны.
Что означало войну.
И снова неумеренно пили, хвастались, обещая заткнуть всех врагов за отворот чулка, подобно боевому ножу.
И лился, сопровождая хайлендские песни, заунывный плач волынок.
Но медные рога молчали - им дозволено трубить только в час сражения...
А утром был бой. И запели рога, украшенные кольцами чеканки.
И топот несущейся конницы... Пар от дыхания...
Скрежет клеймор, посвист стрел, треск Запретных жезлов...
Нет, это из другой битвы... Не было под Глен-Финен такого оружия лишь десяток-другой мушкетов, привезенных с юга, из ненавистной Британии... Это оружие тоже считалось почти запретным - на мушкетеров косились, презрительно зовя их "сассэнах", то есть "англичане". Вот почему они, один раз разрядив свои громобои, взялись за мечи и луки.
Автоматы -
из другой битвы... Впрочем, все битвы одинаковые...– Убей его, убей!
– ревела пустошь Глен-Финен.
– Убей его, убей!
– ревел зал во время поединка Гориллы с Красавчиком.
(Снова другая битва... Другая - та же самая...)
И убивали.
И возник перед ним Черный Воин - в наборной броне, в шлеме с опущенным на лицо клыкастым забралом.
Направляемый нечеловеческим умением, блеснул под утренним солнцем эспадон, легко отбивая меч в человеческой руке...
И с той же легкостью - одним тычком - пробил он кожаный колет, рубаху и живое мясо, на восемь дюймов войдя в живот под ребрами.
А потом была боль. Медленное, жестокое умирание. Он лежал на смертном ложе, и кто-то не то плакал над ним, не то молился, не то читал заклинания...
Заботливые женские руки прикладывали к его горящему лбу пропитанные уксусом тряпочки, чтобы унять жар. И те же руки колдовали над его пронзенным телом - едко пахнущая мазь из целебных трав слоями ложилась на рану.
Но - только прикусил губу тан Эйн Гусс, обходивший в тот вечер все дома, в которые пришло горе. Прикусил и тут же вышел за порог.
Ведомы ему были раны, от которых выздоравливают, и раны, от которых умирают. Эта была - не из числа первых...
Он тогда все-таки выжил. Как, почему - суждено ему было узнать много позже.
И это было начало его долгого, очень долгого пути...
Значит, не весь путь это был - а лишь его малый отрезок. Теперь он пройден, этот отрезок. И начат другой.
Сколько их еще впереди, таких отрезков, положен ли им предел?
А если нет - значит, и для тех сил, с которыми он борется, тоже предел не обозначен? И каждая победа - лишь временная?
Но каждая победа над силами Зла уменьшает общую власть Зла во Вселенной...
Вот такие мысли навеяло исчезновение старого шрама на животе.
Следа от первой раны...
29
Элен Мак-Лауд сидела у смертного ложа. Впрочем, что скажет фамилия: ведь в Глен-Финен сроду не жил никто, кроме Мак-Лаудов...
У смертного ложа сидела прекрасная Элен. Элен Лебединая Шея - так звали ее в деревушке.
Любимая, не успевшая стать возлюбленной... Остальные женщины уже забылись коротким тяжелым сном. Их можно понять: они обхаживали множество пострадавших. И завтра им снова предстоит мыть, стирать, менять повязки на ранах...
Да ведь и детей, кроме них, не накормит никто. И скот на пастбище никто не выгонит! А здесь... Жаль парнишку. Очень жаль. Но они и днем уже сделали все, что нужно - и их ночное бдение ничего к этому не прибавит.
Сперва Элен плакала. Потом молилась. А потом поняла, что молитвой Конана не вернуть.
(Что-то странное, зловещее было в обстоятельствах его ранения. Настолько странное, что она лишь несколько намеков смогла уловить, вскользь оброненных в разговоре...
Будто бы тот, кто ранил его, - не из мира живых выходец... Будто бы без ошибки он разглядел юношу еще издали - и пошел к нему сквозь круговерть схватки. Шел неотвратимо, словно притягиваемый магнитным камнем, - и сразу стало ясно, что не миновать им друг друга...