Глухарь
Шрифт:
А я увидел кое-что. Совсем немножко, но с разных сторон мимоходом на жизнь глянул. Может я не понимаю чего-то очень важного? Моет. Не туда смотрел?
И, видимо, отстал от стремительного прогресса. Так отстал, что и не заметил, как суть ускользнула… А на самом деле во всем этом тухлом мирке присутствует какой-то скрытый сверхсмысл! И пачки пустые на стене — это просто иконостас местный. А за ними мудрый Боженька живет, и правит всем. И бритву правит.
Отвлекся я, ладно.
Романтика, братуха, это то, как на меня со стороны дети из неблагополучных семей смотрят. Термин такой «неблагополучные семьи». Это там, где папаша обеденную посуду пропивает, мамаша челноком в Китай мотается.
Но если б он, дурень этот условно судимый, знал только, что у меня внутри… Ох не романтично стало бы ему.
Некоторые люди рассказывали мне, что просыпались в страшном припадке, когда им зона снилась. И долго, очень долго не могли потом заснуть, видением этим оглушенные. Кошмаром им зона кажется, хотя и побывали там, и жили, и выжили, но вот кошмарит их по ночам.
А мне снится в тягучих ужасах свобода. Свобода! О которой я знаю лишь с чужих слов, представляю ее по цветным фотографиям, где люди запечатлены исключительно на фоне еды почему-то. И еще мне телевизор вашу свободу транслирует. И если хотя бы десятая часть из того, что я знаю об этой свободе, хотя бы мизер является правдой, то лучше уж сидеть без выхода. Без выхода, брат. Потому что это честнее.
И воля из собственного прошлого приснилась мне лишь однажды. И была та воля — бабулькиными похоронами, где пьяные соседи криво несли выделенный райсобесом гроб.
Давай, братуха, выпьем за туберкулез! За чахотку, которая избавляет человека от иллюзий, которая ежеминутно напоминает нам о том, что именно имеет действительную ценность в этой скорой жизни!
Проломленный воспитательский череп и выбитый воспитательский шнифт народный суд оценил в пять лет колонии для несовершеннолетних. Уже зона. Зона, потому что ровно за один день до того, как случились череп, шнифт и стул, мне исполнилось ровно четырнадцать лет. Я вступил в отт возраст, после которого, согласно законодательству этой страны, детей уже можно запирать в клетках, колошматить дубинками и травить ротвейлерами.
Чувствуешь запах? Не забыл… Тюремный запах не отпускает никогда. Можешь отмокать в парфюмерных ваннах, можешь втирать в себя ливанские масла, всё бесполезно. Я всегда узнаю человека, который хотя бы неделю провел в сборочной камере любого российского централа. Запах души.
А ведь ты не один день и не одну ночь провел на черных шконарях, мечтая о свободе! Жаль, отсидел ты маловато. Но повезло и тебе — застал и ты большую поножовщину. И я тебе открою тайну: когда дело до заточенных штырей доходит, то люди так меняются, так меняются…До неузнаваемости. Вот и ты никогда Лысый Остров не забудешь.
Надо было бы тебе, конечно, еще годочков пять или шесть после этого зацепить. Надо было. Но такая, видимо, у тебя судьба — с чужих слов к себе в душу достукиваться, заглядывать и увиденное на бумаге фиксировать. Ты не злись. Это вполне достойный путь, как достойным является всякий путь, ведущий к смерти. Не завершающийся смертью, а именно ведущий к ней. Когда-нибудь ты это поймешь.
И поэтому ты здесь.
Не злись. Я понимаю, что можно стать великим мастером перевоплощения, научиться закрадываться в чужие судьбы, примерять их на себя и демонстрировать полученный результат. И мир, особенно мир искусства знает таких мастеров. Талант может сделать многое. Он может вжиться в образ, что станут очевидными мотивы тех или иных поступков. Но как приобрести запах?
Запах!
Запах, без которого любое слово о тюрьме — ложь. И ты не злись. Ты понимаешь, о чем я. Какая, к черту, объективность!
Всего лишь переживания свои предсмертные озвучиваю. И больше скажу, мысли эти — ядовитые, крамольные, приобретенные в сплошных утратах, когда от каждой утраты душа моя становилась все беззащитнее и беззащитнее. Если, конечно, есть у меня душа. Может просто легкие распадаются.Хочешь узнать, о чем мы в часовне на Лысом Острове с вором Рубеном говорили? Я ведь до сегодняшнего дня не отвечал на твои вопросы, которые ты мне под видом дружеских писем засылал.
Дружеских писем засылал. Интересно, откуда знал, что я их получаю?
Остров.
Остров Лысый.
Кое-что ты и сам увидел и запомнил. И о внутренности человечьей понял чуть больше, чем многие другие, и от этого знания потерял что-то в себе, погубил что-то… что-то хорошее. Что-то, без чего невыносимей кажется жизнь. Утратил иллюзии.
Не знаю, брат, не знаю имени того Большого Мусора, которому вползла под фуражку мысль собрать в одном лагере одно отрицалово, но идея, сам понимаешь, не свежая. Хотя и работающая. Проверенный метод.
В любом дворе любой сопляк подробно тебе расскажет, как в железных бочках крысоедов выращивают. Сажают кучу крыс в один чан, и какая зверюга выживет, та и будет до конца своих дней своих же сородичей пожирать. Чем не повод для эксперимента над заключенными!
Вот в качестве первой экспериментальной лаборатории и выбрали Лысый Остров. В далекую историю того места углубляться нет смысла, потому что не знаю я ни истории названия того острова, ни того, что там было прежде Но современность была такова: зона на острове, вокруг вода, за водой — тайга. Лагерь законсервированный. После войны там, говорят, пленных румынов содержали. А потом забыли, видно, и о румынах, и о месте их содержания.
Мусора для внутреннего контроля были не нужны. Зачем крысам в бочке рефери? Только автоматчики по периметру. Харчи предполагали с вертолета сбрасывать прямо на плац. И ровно столько харчей, чтобы хватало лишь на очень и очень узкий круг, на тех, кто исхитриться выжить. Выжать, сожрав сородичей.
Вот и прикинь, по легавому расчету в ту зону должны были сплошь блатняк завозить, отрицалово со всего Советского Союза. И не только тех, которые под воровским законом ходят, но вообще всех, кто под барабанный бой в столовую маршировать отказывается. Так что выбор был необъятным. И хохлы западные, которые по сей день во славу Стецько Бендеры горилкой внучат окропляют, и качки карельские, и торчки самаркандские — всё подходящие кандидатуры.
Дальше пойти: прибалты, все поголовно потомки стрелков латышских, абреки тифлисские — нация без фраеров — дедушка вор, бабушка вор, рядом с вором в трамвае ехал. Короче, такая вот публика должна была на крохотном жизненном пространстве схлестнуться. Жестко схлестнуться.
Но у красных же всё через жопу… Я вообще подозреваю, что в этой высокодуховной стране всё воспринимается абстрактно. Никакой конкретики. Национальная забава называется «догадайся сам». Дела делаются не так, как того требует логика задачи, а так, как удобнее в данный момент. Трава не расти!
И даже в этой сиюминутности и непоследовательности, В этом бессмыслии умудряются так все усложнить, что и сами не поймут: что, когда, где, ради чего?
Ясно же, что убить и легче и дешевле, чем перевоспитать. И если уже решились на убийство, то почему избрали такой непредсказуемо-экспериментальный способ, что, видит дьявол, проще уже было перевоспитывать.
Не успели кровавые печати на пергаменте просохнуть, не успели еще фельдегери с дороги похмелиться, как легавые генералы, распоряжение получившие, начали этим распоряжением манипулировать. Фокусники.