Глухарь
Шрифт:
Бугра этого, Бурята, мусора били долго и методично, в результате чего ему не оставалось иного пути, как либо смириться с тем, что он петух, либо брать заточку и попытаться вынудить меня признать обратное. На этом, собственно, и строился примитивный легавый расчет. Я этого ждал и когда четверо на промзоне стали обступать меня, электрод в моих руках оказался не случайно. Сначала пырнули меня, потом пырнул я. На этом все закончилось. Бурят, к сожалению, выжил.
Знаешь, не могу сказать сейчас с достоверностью о чем именно я думал лежа на откинутой наре карцера, пока дожидался этапа в Воронежскую тюрьму за новыми годами к старому сроку. Наверное мне было немного грустно расставаться с детством, хотя и случилось оно таким корявым и совсем не радостным… Наверное именно поэтому я до сих пор сохраняю в себе наивную мечту о том мире который мне очень хотелось бы увидеть хотя бы после смерти. Понимаю что раем грезят те, у кого настоящая жизнь не сложилась… Но, все-таки, хотелось бы оказаться в таком мире, где каждый из нас предстает в своем настоящем обличье. Где у каждого есть тайное место, в котором он сможет оставаться наедине с тем, что так любил в этой жизни. Мир без выдуманных правил, без лицемерных условностей, где все подчиняются только одному закону Личной Справедливости. И… я не беспокоюсь
Не люблю рассвет. Он всегда напоминает мне о чем-то ушедшем безвозвратно… Наверное через полосу рассвета проходит граница между моим кажущимся безразличием к жизни и тем, чем эта жизнь могла бы для меня стать.
Вот, говорю с тобой корявым языком воспоминаний и с каждым словом понимаю, что тайное устройство механизмов частной жизни, намного любопытнее тайн человеческой души. Способы обогащения и истории краха коммерческих предприятий куда более волнуют опустошенные умы, нежели описания природы, если даже это природа человеческой жизни. Никому больше не нужны легенды. Всем вдруг стали необходимы справочники. Наверное это правильно. Знаешь, брат, весьма сомнительной представляется мне мудрость старого каторжанина, познавшего жизнь в одних лишь пределах строго охраняемой территории. Один человек рассказал мне историю о слепце который прозрел на одно короткое мгновение и снова погрузился в слепоту. Но в тот миг, когда на секунду открылись его глаза, он увидел голову индюка. С тех пор все происходящее с ним он объяснял сообразно с этим представлением. Во всем усматривал он голову однажды увиденного индюка. Так и я, подобно тому слепцу, во всем вижу только тюрьму и только тюрьму. Чтобы ни произошло, меня так и тянет разобрать произошедшее по понятиям, а между тем, случившееся может иметь совершенно иные причины, лежать в области абсолютно иной морали, преследовать иные цели и, следовательно, иметь противоположное значение. Это все равно что пытаться определить и спрогнозировать рост цен на нефтяной бирже по степени опьянения водопроводчика из районного ЖЕКа. Можно, конечно, и таким образом следить за глобальной политикой, но для этого нужно будет перенести центр политической тяжести в этого самого водопроводчика. Вот и лагерная жизнь протекает между установленным режимом содержания и болезненным желанием зеков нарушать этот режим при любой возможности. Мне кажется, что строгие административные предписания для того только и существуют, чтобы занимать возбужденное сознание уголовников мыслями о возможности нарушения этих предписаний, чтобы не оставалось времени на размышление о «бессмысленном и беспощадном…», чтобы соблюдались правила игры «Я — запрещаю, ты — нарушаешь». Вот эта возня и есть самое обыкновенное ежедневное арестантское бытие, переходящее из одного дня в неделю, из месяца в год. И, поверь мне, что потрясающие перемены никому не нужны. К плохому, как и к хорошему, нужно приучать постепенно, незаметно, чтобы изменения казались происходящими сами по себе, чтобы не усматривалось в них руководящей линии которую ненавидят до обожания и обожают до ненависти. А это уже фанатизм требующий непременного лидера указующего… Но даже таким безумцам вроде меня, пытающимся отыскать свободу там, где ее не может быть в принципе, никакие революции тоже не нужны. Просто, дурная кровь неподчинения пульсирует аритмично и сердце не может биться в такт с общим ритмом лагерного организма. Именно по причине этого врожденного порока от меня старается поскорее избавиться не только администрация какого-нибудь отдельно взятого лагеря, но и некоторые «положенцы» смотрящие за собственным благополучием. Я понимаю это.
Понимаю и другое, то, что в некоторых случаях, отправляя меня в ту или иную зону, мусора использовали меня в собственных целях. Нетрудно было предугадать как я поведу себя в предлагаемой ситуации и когда нужно было подхлестнуть какого-нибудь чрезмерно либерального начальника колонии, то требовалось просто проштамповать конверт литерой данной зоны и немного подождать… А поскольку большинство начальствующих «гуманистов» происходило из тех, на чьих душах были запечатлены самые массовые и жестокие расправы, то мое болезненное стремление к независимости, довольно скоро пробуждало их от совестливого сна либерализма. Так я стал понимать что вырождаюсь в бессознательного провокатора. Очевидным это стало тогда, когда меня вывезли из Лебедушек Оренбуржской управы, хотя я умудрился не совершить там ни малейшего нарушения, не всколыхнуть ни одной волны, не собрать ни единого сходняка… Все там было в порядке. И проанализировав все происходившее до, все происходившее после и разобрав дословно сам момент моего вывоза, я понял что именно неоправдание скрытых оперативных надежд разлучило меня с той тихой командировочкой.
Я никогда не рассматривал происходящее со мной цепью неких взаимосвязанных событий дополняющих друг друга. Никогда не возникала в моей голове параноидальная картина, на которой суровые дяденьки в погонистых кителях разыгрывали свои партии передвигая фигурки с одного места на другое, изменяя при помощи этих манипуляций развитие событий в определенной точке, в определенное время. И я — маленькая фишечка, двигаюсь в столыпинском вагоне по чьей то комбинационной прихоти. Мысль о молчаливом сговоре маньяков прорвавшихся к власти зародилась во мне позже… Поверь, я не страдаю комплексом повышенной значимости. Отнюдь, мне всегда казалось, что именно я самый-самый
обыкновенный человек к тому же достаточно наивный, что могу позволить себе иметь некоторые убеждения, которые по простоте принимаю как собственные. Конечно, я предполагал существование пыльного закулисья, но был уверен в том, что обитают там лишь те, кто непосредственно участвует во всех этих интригах и заговорах, а с ними только свита потешных кивал и озабоченных проходимцев. И вот я осознал что и случайные пассажиры возомнившие себя независимыми от обстоятельств, сами того не ведая, блуждают в бесконечной череде этих обстоятельств и выполняют в них не предписанные явно задачи и от этого неведения справляются с ролью самих себя блестяще! С большими аплодисментами на чужих бенефисах.Знаешь, писатель, сам человек не способен к изменению собственной личности. Только к расширению полномочий и отягощению пороков, может придти он без посторонней помощи. Для кардинальных перемен необходимо внешнее воздействие. Более того, человек должен оказаться незащищенным пред этой интервенцией, должен ощущать постоянные неудобства и высказывать неудовлетворение происходящим, чтобы таким образом обозначить уязвимые места своей психики. Ведь сам по себе, повторяю, он не меняется. Изменяется его отношение к жизни в силу каких-то событий или потрясении, но сущность, основа характера, натура — неизменна. Намочи бумагу, покрась бумагу — все равно бумага — мокрая, крашенная. Горящая спичка — можно сигарету прикурить, а можно и в бензобак бросить… Я скажу тебе что происходит с человеком после долгих, долгих, долгих мытарств: после долгих, долгих, долгих мытарств человек умирает. Перестает быть тем, кем был до минуты смерти. Получается что смерть и есть — единственный способ изменения личности!
Скажи, ты думал когда-нибудь о себе не как о субъекте которого ты каждый день встречаешь в зеркале, а как о постороннем и незнакомом тебе существе? Послушай, вот я рассказываю о некоторых событиях отмеченных памятью в моей судьбе. Точнее, я пытаюсь передать не ход этих событий, а тот образ, в котором они запечатлелись уже позднее. В этих опечатках большое значение имеет фон, оттенки, недомолвки… Второстепенные детали, вышедшие со временем на первый план. При этом, мы сидим в больничной камере, курим, выпиваем и существуем только в это время, только в этом месте и только в этом мире. Разве похожи мы сейчас на тех людей, которые на Лысом Острове вырезали себе жизнь из чужой смерти? Совершенно не похожи. И воспоминания окрашиваются мною в бледные чахоточные акварели, а ты отражаешь их в изломе собственного восприятия исходя из Декларации Прав Человека. Вот и получается, что воспоминания, расщепленные частичными провалами памяти, искаженные грезами одиночества и дополненные выдуманным смыслом, превратились сегодня в художественную ложь, которая продолжает жить уже в собственном виде, дополняя ряды химер, которые в свою очередь послужат основанием для какого-нибудь глобального вывода. Пустое все. И жизнь — лишь заполнение пустоты суетой.
Сейчас ты или я произнесем необдуманную фразу и дальнейшие события начнут развиваться согласно сказанному… Хотя, если мы промолчим или выскажем иначе, все произойдет по другому. Пустословие опасно безответственностью. Но все мы заложники собственных слов и мыслей или отсутствия этих же слов и мыслей. Староверы скрываются в затерянных сибирских скитах от человеческих игрищ, но это не гарантирует им того, что однажды под ними не обнаружится километровый ствол ракетной шахты. Как же я должен был поступить когда понял свою роль подкидного валета? Я и теперь тебе не отвечу, потому что не знаю.
Предпоследняя дорога в последний лагерь в Осиновке.
Столыпинский вагон — чумной контейнер на колесах и рядом двое: Андрюха Ялта и Саша Аллах. Об остальных нет смысла говорить, потому что сами по себе они бессмысленны от начала своего срока и до конца своей жизни.
Знаешь, дружище, иногда появляются перед глазами какие-то газетные статейки, телепередачи, книжечки, фильмы о тюремном бытие нашем. Я понимаю, у каждой свой метод излияния переполняющих его чувств… Но нельзя же все снимать с одного шаблона наложенного когда-то Солженицыным, Шаламовым и Жигулиным. То, что описано ими — не больше чем их личные ощущения неволи. Неужели людям удобнее использовать чужие чувства и чужие мысли, когда им хочется обнародовать собственные ощущения? Неужели нет своих чувств и своих мыслей? Неужели нет! Притворно восклицаю я, потому что теперь уж знаю наверняка — имена тех, у кого собственные чувства и мысли известны всему миру. Их не так много. Идеи остальных — лишь отражения идей тех, Великих, ушедших и грядущих. Отсюда — эти проштампованные, однобокие и однообразные образы, опостылевшие своим бесконечным повторением. Лица и судьбы обезличенные неразборчивой собирательностью.
Я понимаю, что можно классифицировать преступный мир по признаку общей ущербности, но не станет ли это определение заведомым подлогом? Вот, телекартинка — бушлаты, наколки, прочифиренные хари… Зрителя заставляют думать: «Это — зеки». Он смотрит в тюрьму чужими глазами не задумываясь о том, что это самые обыкновенные его соотечественники, которые вчера еще платили за свет в одной с ним сберкассе, а завтра они будут громыхать вместе в одном трамвае… Но, возвращаясь домой и погружаясь а пучину псевдоискусства, граждане снова запечатлевают в себе образ — лицо идиота, затравленный взгляд, базар по фене, в рукаве заточка… Кто это? Я не знаю. Конечно, я допускаю что концентрация идиотов в местах лишения свободы достаточно высока, но вряд ли эта пропорция превышает ту же концентрацию, тех же идиотов на митинге какой-нибудь политической партии. Мне трудно быть объективным сидя всю жизнь за решеткой, но я полагаю, что у вас на воле нет каких-то специальных инкубаторов по разведению уголовников для решения проблемы милицейской занятости. Судя по всему, Россия вся целиком и есть этот гигантский инкубатор! Ты же не хуже меня знаешь что человек, ничего не представлявший из себя на воле, в зоне, в этом микроскопе может вырасти до размеров монстра, хотя по прежнему ничего не будет представлять из себя. Вот уж где гротеск и карикатурность проявляются во всей своей художественной силе! И, действительно, некоторые типажи достойны исторического запечатления! Но отнюдь не так, как их пытаются представить безликие ширпотребщики от искусства. Фальшь глаза ест. А ложь, даже самая незначительная, обладает свойством обесценивать все, что находиться возле нее.
Итак, Осиновка…
Об этом лагере говорили мне многое, говорили разное и вся суть сводилась к тому, что жизнь там райская, но именно поэтому что-то там не так. Что именно там «не так», объяснить толково никто не мог, но упоминая Осиновку рассказчик, как правило, сотворял такую харю типа «знаем, знаем…», что слушатель невольно проникался мыслью о таинственных осиновских делишках… Однако, более внимательному созерцателю, становилось понятным другое, а именно, что никто ничего об Осиновке не знает, а выдумывает заказные небылицы, сложенные из воспаленной зависти и из навеки укоренившейся привычки жить чужим умом, выдавая посторонние слухи за собственные выводы.