Главный приз
Шрифт:
— Вы оба свихнулись, — сердито и немножко смущенно буркнула Юлия. — Свихнулись и договорились свести с ума и меня. Ну, кто едет в круиз, чтобы найти мужа?
— Все только затем и едут, — серьезно ответил отец и вдруг хитро подмигнул: — Не веришь мне — спроси Валерию. Она знает. А зачем еще ехать в какой-то дурацкий круиз? Круиз сам по себе — ужасно утомительное и бестолковое дело.
Глава 5
Правда, до чего все это утомительно. Жарко, душно, а тут еще Катерина с мужем помирилась, и теперь придется оставаться в купе с этим длинным-стриженым-зубастым. Нет, вообще-то он нисколько не противный и, оказывается, никакой не бамбук московский, а вполне нормальный мажор, и даже врач, и даже психиатр, и даже детский. И говорит хорошо, и смеется тихо, и ест как крокодил — любо-дорого смотреть, как метет все подряд, да похваливает, да пальцы облизывает. Вот только зачем он утром притворялся,
Юлия, отправившись за чаем, спросила проводницу Леночку, нет ли свободного купе или хотя бы другого свободного места — рядом с женщиной. Оказалось — нет. Оказалось, что вагон заполнен как никогда. Оказалось, что все до одного едут до самого конца, как сговорились. Да еще, похоже, многие между собой знакомы — ну, понятно, одна тусовка, все до того крутые, до того навороченные… Почти всю ночь пили и друг к другу в гости ходили. Теперь, может, не скоро очухаются. Может, хоть день спокойно пройдет. Кажется, явных авторитетов среди пассажиров нет — и на том спасибо.
Ну, ладно, и на том спасибо. Ох, тень под яблонькой в саду… Сейчас бы туда — и книжку в лапы. Вот это был бы отпуск! Или еще можно было бы сходить со старшими детьми на пруд, побарахтаться в теплой стоячей воде, делая вид, что это не ты их плавать учишь, а они тебя. А еще можно было бы взять Машу-младшую в большое путешествие в соседнюю рощицу, там до сих пор прорва всякой живности — и ежи, и птицы, и зайцы, а доктор Олег говорил, что даже лису видел. Вот бы Маша радовалась!
— Вы о чем думаете?
Юлия подняла глаза от своего рукоделия и встретилась взглядом с Виктором. Глаза у него были почему-то удивленные-удивленные, и слабая удивленная улыбка бродила по четко очерченным губам. Она что, сказала что-нибудь? Они так долго сидели молча, что Юлия забыла о его присутствии.
— Я думаю об одной маленькой девочке, — не сразу ответила она. — Я что, подумала что-нибудь вслух?
— Нет. — Виктор смотрел все с тем же удивлением. — А кто эта девочка? Вы так улыбались… Я передать не могу! Наверное, это очень хорошая девочка?
— Очень хорошая, — подтвердила Юлия. — Ее зовут Маша-младшая. Она недавно говорить начала. И оказалось, что Маша-младшая очень умненькая, очень веселая и здоровенькая девочка. И такая ласковая! И ей все интересно. И она ничего не боится.
— Не боится? Наверное, потому, что маленькая еще. Дети обычно ничего не боятся. Страху их учат взрослые…
— Да, наверное.
Юлия опять уткнулась в вышивание. Он, конечно, кругом прав. Знал бы он, до какой степени прав… Маша-младшая — едва ли не единственная из всех девяноста семи детей, которую взрослые не успели научить страху. Ее вообще ничему не успели научить. Когда Маша появилась в интернате, она не говорила, не умела пользоваться горшком, не умела спать на кровати — все время сваливалась, пока сетку не натянули… Ложкой она тоже не умела пользоваться, совалась в тарелку мордашкой, как котенок, или вылавливала куски руками. Она пришла в интернат сама в начале марта, по раскисшей весенней дороге, и была завернута в кусок драного шерстяного одеяла, перевязанного веревкой, и полиэтиленовые пакеты поверх накрученных на ноги старых газет… Даже видавшие виды старые несентиментальные нянечки баба Настя и Антонина Ивановна скрипели зубами и шепотом богохульствовали, когда распутывали всю эту, с позволения сказать, одежду, и сразу бросали в печь, готовили ванну, выбирали полотенца помягче и поновее, распечатали новый кусок лучшего мыла… Когда ребенка распаковали, тогда и выяснилось, что это — Маша и ей два с половиной года. Это было написано у нее на животе очень черным карандашом — похоже, косметическим. Если бы не эта надпись, никому бы и в голову не пришло, что девочке два с половиной года. Она была крошечная, тощенькая, с редкими тонкими волосиками на слишком большой для ее роста голове, да еще так неуверенно ходила, что даже удивительно, как добралась одна… Ну, наверное, все-таки не одна — по крайней мере, в Хорусь ее кто-то привез, это ясно. Но когда доктор Олег заметил ее на дороге метров за сто до интерната, она была уже одна и целеустремленно топала по стылой слякоти, путаясь в своем одеяле, спотыкаясь о собственные ноги, и пока сообразили, что это маленький ребенок, пока до нее добежали, она уже успела пройти треть пути. Она сразу пошла на руки к доктору Олегу, не протестовала, когда он начал закутывать ее в свою куртку, на вопросы ничего не отвечала, только сопела, улыбалась и показывала пальцем в сторону интерната. Всем встречающим ее на крыльце она тоже радостно поулыбалась, и так же охотно пошла на руки к бабе Насте, и не проявила никакого беспокойства, когда ее раздели и сунули в ванну, только все с интересом трогала руками, ко всему принюхивалась и, наконец, потащила кусок земляничного мыла в рот.
— Чтоб они провалились! — злобно сказала Антонина Ивановна, отбирая
у ребенка мыло, и все поняли, кого она имеет в виду. — Она же мыла раньше не видала! Ах ты боже мой… Да чтоб же они провалились совсем, твари подлые! Настя, иди, приготовь чего-нибудь вкусненького, я сама домою. Она же и голодная еще…— Полстакана кипяченого молока и сухое печенье, — вмешался доктор Олег, внимательно наблюдавший за ребенком. — А лучше — чай с молоком и сухарик. Ничего сладкого пока… Хотя — нет, ложечку меда можно.
— А-а-ах! — выразительно сказала Маша-младшая, сияя глазами и улыбаясь во весь рот, когда попробовала чай с молоком и медом.
— А-а-ах! — еще выразительнее сказала она, с восторгом разглядывая себя в зеркале — чистенькую, чуть порозовевшую после купания и завтрака, завернутую в огромное пестрое махровое полотенце.
— А-а-ах! — с изумлением сказала она, увидев принесенную ей в изолятор куклу — довольно старую и потрепанную, надо признать. И мгновенно уснула, нежно прижимая куклу к себе.
Маша-младшая радовалась всему — жиденькому, чуть сладкому чаю с молоком, белому сухарику, цветастой футболке с Юлькиного плеча — подходящей одежки меньшего размера сразу не нашлось, — и слишком большой для нее кровати в изоляторе рядом с кабинетом доктора Олега, и коту Челленджеру, который в общей суете как-то сумел просочиться в изолятор и даже успел влезть к Маше на кровать и поточить когти об одеяло, пока его не прогнали.
Маша радовалась всему и ничего не боялась. Даже когда доктор Олег мазал йодом какую-то подозрительную полузажившую ссадину у нее на локте, Маша не хныкала и не сопротивлялась, только сопела, пыхтела, отворачивала мордашку и зажмуривалась, а когда доктор Олег залепил ссадину пластырем и немного виновато сказал: «Ну, вот и все», — она опять заулыбалась, засияла глазами и совершенно неожиданно очень взрослым, снисходительным и покровительственным жестом похлопала доктора Олега по плечу маленькой ладошкой… И в детской поликлинике, куда ее отвезли через неделю, чтобы сделать анализ крови и рентген, Маша удивила врачей терпеливым отношением к боли и бесконечной доброжелательностью даже к тем, кто эту боль причинил. И первое, что услышали от нее после ее выразительного «А-а-ах!», были слова «хорошо», «молодец», «спасибо», «люблю»… Через месяц она уже хорошо говорила — немного, но очень чисто, правильно и до такой степени рассудительно, что хохотала даже всегда мрачноватая Антонина Ивановна…
— А вам эта девочка кто?
Опять она про соседа забыла. Что-то он уж очень любознательный… Вон как смотрит, прямо даже с жадностью. Впрочем, он же детский врач. Возможно, профессиональный интерес. Вспомнить бы — что она ему рассказывала об интернате? Да нет, не рассказывала ничего такого, чтобы он профессионально заинтересовался.
— Маша — наш самый младший ребенок, — осторожно сказала Юлия. — Она совершенно здорова.
— Я так понял, что у вас нет детей, — чуть растерянно заметил Виктор, не отрывая взгляда от ее лица. И взгляд у него был какой-то… С таким взглядом не детским врачом работать, а следователем по особо опасным делам.
— Это не мой ребенок. Это наш ребенок. — Юлия вздохнула, помолчала, соображая, надо ли вообще объяснять что-нибудь случайному попутчику, и решила, что не надо. — Катерина проснулась, кажется. Сейчас я им поесть приготовлю… Они, случайно, не вегетарианцы? А то у меня копченая ветчина есть, домашняя. Чаю попросить? Или они кофе будут?
— О господи, зачем все это? — Виктор даже смутился и рассердился за это на себя. — Я хотел сказать — Катька уже большая, она и сама, наверное, что-нибудь приготовит. Юлия, вы так себя ведете… как заботливая мать, честное слово… То есть…
— Угу. Как бабушка, — серьезно подсказала Юлия и отложила вышивку. — Пойду все-таки чай возьму. Вы на стол накроете? Вот в этом пакете — салфетки и посуда. В коробке — остальное. С термосом осторожнее, у него крышка туговата.
И она ушла, на ходу повязывая голову неизвестно откуда взявшейся косынкой. Виктор сидел и смотрел на закрывающуюся дверь до тех пор, пока не встретился взглядом с собственным отражением во вмонтированном в ней зеркале. Минуту он внимательно разглядывал этого странного типа, остриженного почти наголо, загорелого до такой степени, что глаза на темном лице казались почти белыми. И взгляд какой-то дикий — не то как у охотника, который прицелился в зверя, не то как у зверя, в которого прицелился охотник… Вылитый уголовник, вот ты кто. И прическа твоя красноречивая, и загар твой, скорее всего, на лесоповале приобретен, и взгляд твой, конечно, попадает под какую-нибудь статью Уголовного кодекса. И ничего удивительного, что девушка с тобой так замкнута и насторожена… Держи себя в руках, дипломированный психоневролог. Во-первых, почему тебя так трогает замкнутость и настороженность чужой жены? А во-вторых, она совершенно не замкнута и абсолютно не настороженна. Она держится очень спокойно и естественно, и делает что хочет, и говорит что хочет, а если и не говорит того, что тебе хочется узнать, так это просто потому, что ты ей не интересен. И все, и не будем прятать голову в песок.