Чтение онлайн

В избу вошла старуха. Она рыла картофель к утру. Гаврила поднялся ей навстречу и проговорил:

– - Что вы со мною наделали? Девку-то просватали!

– - К кому?

– - К Сушкиным.

– - Ну, вот и слава богу, -- спокойным голосом сказала старуха.
– - Тут она и к месту, а нам она не невеста.

– - Конечно, вам кукла нарядная лучше человека!
– - сквозь слезы воскликнул Гаврила.
– - Век вы доживаете, а не понимаете, что нужно понимать!

И он не мог уже больше говорить от подступивших рыданий, а взял с коника одежину, накинул ее на голову, вышел из избы и прошел в сад к себе в шалашик.

Свадьба

Арсения, как и всякая свадьба в серенькой деревенской жизни, внесла оживление. Застоявшаяся жизнь всколыхнулась. Началось движение, толки, разговоры. Всякая мелочь вызывала такой интерес, который для человека из другой среды показался бы непонятным. Прежде бегали глядеть платки, какими невеста обнесла жениха и его родных в рукобитье, потом провожали жениха с гостинцами. Когда же наступило время свадьбы, то у двора Сушкиных столпилась вся деревня. Девушки величали гостей, бабы глазели во все глаза на происходившее; мужики пришли за обычной четвертушкой водки и пивом и, распивши их, помогали справлять поезд: вплетали ленточки в гривы лошадей, улаживали пристяжи, помогали надевать хомуты. Кто служил делом, кто словом. Тут же толпились ребята, и только Гаврилы никто не видал за все время. Он как-то сторонился от всей этой суетности и ни разу не подходил к двору Сушкиных. Арсений, справляясь с гостинцами, пришел звать его с собою. Гаврилу сначала очень соблазнило это приглашение: "Поехать, поглядеть на нее, перемолвиться словом, сказать ей, что он чувствует". Но эта мысль только мелькнула в его голове, и он сейчас же вслед за этим подумал: "Зачем? К чему? Что из этого выйдет? Только свое сердце терзать?" И он решительно отказался от поездки, как его ни упрашивал Арсений.

И только на другой день свадьбы, когда раскрыли молодых, он не вытерпел и пошел взглянуть на них. Изба была набита народом. В ней было душно и темно. Он только втиснулся в задние ряды, но ему и из толпы удалось увидать молодых. Они сидели за столом. Со всех сторон их окружали гости. Гости все точно бесновались: кричали, пели и пили вино и пиво, требовали подсластить. Молодые казались всем не простыми, обыкновенными людьми, а гораздо значительней. Что-то поднимало их в глазах всех. Такими они показались и Гавриле. Арсений, обыкновенно тихонький, не шустрый паренек, теперь казался молодцеватей, в глазах его сверкал какой-то огонек, все лицо сияло торжеством и счастием. Аксинья же прямо заставила сжаться сердце Гаврилы тяжелой болью и тоской. Как она была мила в этом новом платье и голубом кашемировом платке! Она сидела с опущенными глазами, выражение лица ее было сконфуженное, но все-таки она выглядывала как будто расцветшею. Она теперь казалась ему милее, чем когда бы то ни было. Какое чувство зависти поднялось в его груди к счастию Арсения! В нем все закипело, заволновалось, к глазам подступили слезы. Он повернулся, вышел из избы, ушел домой, но и дома поднявшееся в нем чувство все бурлило и омрачало ему белый свет.

На первых порах, чтобы заглушить все в своем сердце, Гаврила надумал самому пойти по следам Арсения: поехать и посватать какую-нибудь девушку, жениться и жить, как заживется. Тогда, может быть, скорей забудется все, что теперь разрывает ему сердце. Но, думая дальше, Гаврила понял, что это будет безрассудно. Нужно придумать что-нибудь другое, что помогло бы затянуть душевную рану. Не лучше ли ему теперь на время уйти из деревни, скрыться от всего, ну, хотя поехать в Москву? Этот исход показался ему самым лучшим. "Поживу там, испробую новой жизни, погляжу, как другие люди живут; там, може, скорее горе забуду".

Осень кончалась. У Скворцовых был уже перемолочен хлеб, и все прибрано на свое место.

Раз как-то вечером все рано собрались в избе. Мужикам было делать нечего, и только старуха что-то хлопотала около суденки. Гаврила взглянул на сидевшего в простенке отца и, опускаясь сам на

другую лавку по конец стола, проговорил:

– - Я вот что надумал, батюшка: хочу пачпорт взять да отправиться на годик в Москву пожить.

У Ильи дрогнули мускулы на щеках. Он точно испугался этих слов. Изумленно взглянул на красивое, с прямыми, твердо очерченными чертами лицо сына и, слегка заминаясь сначала, проговорил:

– - С чего это ты выдумал-то?

– - А с того и выдумал, -- уже более твердо проговорил Гаврила, -- что это для меня самое подходящее.

– - Подходящее это тому, у кого хлеба не хватает, а у нас, слава богу, всего вдосталь!
– - опять проговорил старик.

– - И хлеб есть, и оброк заплачен, и обуться-одеться есть во что, чего тебе еще надо?
– - вмешалась в разговор старуха, бросая свое дело и оборачиваясь к сыну.

– - Я знаю, что все это есть, да дела мне на зиму нет, -- по-прежнему проговорил Гаврила, -- а в бабки играть с ребятишками уж стыдно.

– - Зачем в бабки играть, -- скотину будешь убирать, и то занятье, а нам бы с матерью спокой; а то теперь ну-ка кто захворает из нас, что будем делать?

– - Скотину пока ты уберешь, а трудно захвораете, мне весть дадите, я приеду тогда.

– - Ну, где уж приехать! В людях не своя воля, не отпустят, -- проговорила старуха и, пригорюнившись, села на лавку у среднего окна.

Старик помялся с минуту, собираясь с духом, чтобы высказать то, что он хотел сказать, и проговорил:

– - А как же невесту-то сватать да свадьбу играть, ведь про это думали?

Лампа в избе горела тускло, но и при ее бледном свете можно было заметить, как на лице Гаврилы появилось страдальческое выражение. Он отпрянул от стола, привалился к стене и уже совсем другим голосом проговорил:

– - Что же это вы, смеетесь надо мной, что ли? А где же вы раньше-то были?

И Гаврила оперся левой рукой о стол, поднялся с места и, подойдя к приступке, сел там.

– - Раньше, сам знаешь, работой были связаны, -- прежним тоном и как будто совсем не замечая волнения сына проговорил Илья.
– - И теперь время не пропущено, до филипповок-то пять свадеб сыграешь.

– - А невеста-то где?
– - дрогнувшим голосом и не поворачивая головы проговорил Гаврила.

– - За невестой, сынок, дело не станет, -- опять ввязалась в разговор Дарья.
– - Дело за тобой, только пожелай, где хошь найдем.

– - Негде теперь и искать -- упустили!
– - глухо проговорил Гаврила и совсем отвернулся в угол.

– - Опять ты, сынок, свое! Коли так вышло, значит -- не судьба тебе ей владеть; надо тебе этому покориться, что ж самому себя зря расстраивать.

– - Не судьба!
– - вскрикнул Гаврила и вскочил с места.
– - А в чьих руках эта судьба была? В ваших! Вы не захотели дело уладить. Вам всякие тряпки дороже сыновнего счастия…

– - Ах, глупый!
– - опять заговорила старуха и начала снова приводить свои резоны.

Старик поддерживал ее, и долго они говорили свое.

Гаврила подсел опять к столу, уперся на него локтями, прижал виски ладонями и сидел, ничего им не возражая. Он все-таки не убедился их речами, а когда они кончили, он решительно поднял голову и резко проговорил:

– - Нечего теперь мне зубы-то заговаривать. Я не ребенок, могу и понять и рассудить, что нужно. Не женюсь я теперь, вот и все тут! Давайте мне пачпорт, я поеду в Москву.

Старики насупились и долго молчали. У старухи загорелись огоньки в глазах, она взглянула на старика и с раздражением в голосе сказала:

– - Ну, что ж, пущай поживет в Москве, пущай! Если худо выйдет, -- никому, а ему. Мы-то, как-никак, домаячим свой век, а он пусть попробует…

– - Я сам себе не враг, -- проговорил Гаврила, -- и худого не желаю; мне хочется, чтобы и мне и вам было хорошо, а вы сами не понимаете, чего вы хотите!

– - Знамо, не понимаем, где нам понять!
– - с неудовольствием проговорил Илья.
– - У тебя голова на плечах, а у нас котел пустой.