Гарем
Шрифт:
Меня привезли вовсе не в ее летний дворец, а в маленький павильон на азиатском берегу. Это ее собственность, она мне рассказала, что когда-то эту землю старый султан подарил ей как своей любимой наложнице. Теперь там разбит сказочной красоты сад у воды.
Пол вспомнил переливы осенних красок в кронах деревьев, мерцание солнечного света в листве. Маленькую белую ножку с выгнутым, как у танцовщицы, подъемом.
— Одно из самых красивых мест, какие я видел, Джон. Оно словно явилось из сновидения.
— Ладно вам. Что она сказала?
— Тот-то и оно, что почти ничего. Она говорила… вернее, мы беседовали…
Керью увидел, что его собеседник держит леденцовый кораблик. Он взял его в руки, повертел, безучастно осмотрел и снова протянул Пиндару со словами:
— Я провел целых два дня в каком-то вшивом чулане из-за этой штуки, а она пожалуйста — уже у вас.
Пол принял кораблик в руки и поднял к солнцу, паруса его на мгновение стали прозрачными, а карамельные канаты и крохотные человечки на палубе засверкали в ярких лучах.
— В этот раз ты превзошел сам себя, мой друг, — продолжал Пол, не обращая внимания на слова Керью. — Я, как сейчас, вижу перед собой «Селию». Это до последней кницы точная копия «купца» Тома Лампри. — Он осторожно поворачивал кораблик в руках, рассматривая его. — Вот даже название выведено точь-в-точь, как оно было на его борту.
— Госпожа умеет читать по-английски?
— Вряд ли. Но во дворце немало таких, кто умеет.
— Не похоже, чтобы она могла догадаться, что это имеет отношение к Селии. Как ей могло прийти в голову, что между этой игрушкой и одной из девушек гарема существует какая-то связь?
— Ты ничего не упускаешь из виду? — сухо поинтересовался Пол. — То блюдо, что ты приготовил на сладкое, — кое-кому оно показалось довольно горьким, — стало предметом дворцового скандала. Главный черный евнух едва не умер из-за него. Конечно, они очень умело приглушили все слухи об этом, и мы пока не знаем почему, но что мы знаем со всей определенностью, так это то, что некоторое время во дворце были уверены в нашем касательстве к этому делу. — Он бережно упрятал кораблик в свою шитую из парусины сумку. — От валиде не так уж многое может укрыться, могу поспорить, что она продумывает все на три шага раньше, чем кто-либо из нас. Поверь, ей не составило труда вычислить нас с тобой, Керью.
— Думаете?
— Уверен.
Глаза Пиндара выражали крайнюю усталость, рывком он дернул шнурок на плече, и один из рукавов опал к запястью. Лицо секретаря сейчас выглядело до крайности изможденным, темные тени легли под глазами.
— И что она предпримет, как по-вашему?
— Если б она собиралась что-нибудь предпринимать, то уже сделала бы это.
— Думаете, она рассказала кому-нибудь?
— Прослышь хоть один человек в Порте о скандале, в котором замешаны женщины из султанова гарема, нас бы с тобой уже не было в живых.
— Может, это просто предупреждение, — нехотя пробормотал Джон.
— Может быть. Не знаю, откуда у меня такое чувство, но мне кажется, что происшествие с корабликом лишь часть какой-то огромной мозаики… фрагмент какого-то гораздо большего узора.
Минуту-другую оба сидели молча. Внизу сверкал залив Золотой Рог, в этот
поздний послеполуденный час по его водам скользило множество суденышек. Виднелся и «Гектор», как раз сейчас какой-то матрос карабкался на рею. Солнце медленно опускалось за позолоченные крыши султанского дворца.— Она хочет, чтобы мы покинули Стамбул, Джон. Когда через пару дней «Гектор» поднимет паруса, чтобы плыть на родину, мы с тобой будем на его борту.
Керью, рассеянно поигрывая своими ножами, молча кивнул.
— Мне придется сообщить обо всем другим.
— Кому сообщить? Лелло? — Керью с нескрываемым удивлением уставился на него.
— Ты что, рехнулся? Конечно нет. Я говорю о Томасе Гловере и остальных. Главным образом о нем, ибо Томас находился тут дольше, чем любой из нас, и многое сделал для компании. Похоже, что Даллем уже справился со своей задачей, и мы только что получили сообщение о том, что во дворце готовы принять верительные грамоты нашего уважаемого посла. Скоро все будет закончено, и мы сможем отправляться в обратную дорогу.
— Как скажете.
— И больше никаких посланий Селии.
— Как скажете.
— Счастье еще, что Джамаль отказался нам помочь в свое время.
— Я каждый день благодарю за это судьбу.
— Если ей неизвестно, что мы здесь, значит, она не страдает из-за этого.
— Точно.
Снова оба погрузились в глубокое молчание, в которое вдруг вплыл напевный возглас муэдзина, призывавшего правоверных к совершению предзакатного круга молитв.
— А я ведь чуть было не рассказал ей обо всем, Джон.
— Кому?
— Валиде.
— Господи Иисусе, и вы еще меня обвиняете в неосторожности.
— Собирался показать ей портрет Селии.
И снова на Пиндара нахлынули образы, порожденные его воображением. Перед ним явилась Селия, но не та, что была изображена на портрете, который всегда был с ним, заключенный в его компендиуме. Пол видел ее русалкой, плывущей по морю, ее волосы льнут к шее, струятся позади темно-золотыми длинными прядями в зеленой воде.
«Почему, почему я этого не сделал? — с болью спрашивал он себя. — У меня был единственный шанс, и я им не воспользовался. Мне нужно было броситься к ее ногам, умолять, просить валиде пожалеть нас».
Пол изо всей силы прижал к векам костяшки пальцев, и сноп искр вспыхнул перед его глазами.
«Единственный человек на свете, который мог рассказать мне все. Лучше б я узнал обо всем и умер, чем жить так, как живу я, не зная, что и думать».
— Может ли это быть правдой? Селия, восставшая из гроба? Скажи мне, что я не сплю.
— Не спите, — нехотя проворчал Керью.
В этот момент в саду появилась знакомая фигура. Человек, одетый в рабочую одежду мастерового, завидев их, зашагал быстрее. Это был Томас Даллем, органных дел мастер.
— Как дела, Томас? Какие новости? — окликнул его Пиндар и спрыгнул со стены. — Я слышал, что вас можно поздравить. Построенный вами автомат опять работает как новенький. Это отлично.
— Ну.
Даллем, никогда не отличавшийся словоохотливостью, молча стоял и неловко мял в руках шапку.
— Чем я могу быть вам полезен, Томас?
— Мне-то, в общем, ничем, сэр, да вот…
— О чем вы?
— Ну, я насчет того дела, о чем мы толковали на днях.
— Слушаю. Говорите, говорите, Томас.