Габриэла
Шрифт:
– Браво, Смокинэ! Подлатали как следует, говоришь?
Он нагнулся к стоящему подле стола ящику, взял кипу фронтовых газет, покопался в ней и, вытянув одну, спросил меня:
– Ты где научился статьи писать?
Две недели назад мою статью в самом деле напечатала дивизионная газета. Я сказал полковнику, что к нам на участок приехал корреспондент, мы с ним побеседовали, и он попросил меня дать для них материал.
– А мне твой командир, полковник Киселев, рассказывал, что ты за всю батарею пишешь любовные письма.
– Так они же сами просят!
– Тебе кто из поэтов больше всего нравится?
– Байрон и Лермонтов.
– А из прозаиков?
– Тургенев.
– И
– У меня пушка только что из ремонта, товарищ полковник!
– До чего же ты похож на моего племянника. Можешь идти!
Я встал по стойке «смирно», отдал честь и, сделав «налево кругом», вышел.
А в августе, за день до начала Ясской операции, мне передали пузырек с духами, правда, их было на донышке. Послал мне его полковник Покровский через дежурного штабного офицера, приехавшего с заданием к нам в полк. Я сунул пузырек в карман гимнастерки. А поздно ночью, перед тем как лечь, откупорил его и вдохнул знакомый запах. Я заснул в траншее и видел сны, в которых войной и не пахло.
2
В конце концов меня перевели в разведотряд при штабе бригады – однако без всякого вмешательства со стороны полковника Покровского.
– Смокинэ, честное слово, я даже пальцем не пошевелил, – заверил он меня. – Это все Киселев; он похвастался бригадному командиру, что ты знаешь румынский, а тот взял да распорядился.
Разведотряд и штабные офицеры были почти неразлучны, и мы с полковником Покровским теперь жили, можно сказать, калитка в калитку. При переезде на новое место он предупреждал меня:
– Смокинэ, смотри, найди дом с пианино!
Иногда нам и в самом деле попадалось целехонькое пианино. И странно было видеть за клавишами немолодого военного, опытного истребителя танков; впрочем, полковник Покровский вообще удивлял своими чудачествами.
…Я позволю себе говорить о некоторых эпизодах из жизни полковника Покровского, потому что убедился в одной истине: частная жизнь человека – понятие относительное, никогда не знаешь, как обернется судьба. Как-то мы с полковником Покровским засиделись до утра, фронтовики скоро забывают про разницу в возрасте? пусть одному за пятьдесят, а другому – только-только стукнуло двадцать. Я не стал бы предавать гласности то, что слышал от полковника, если бы это не было связано с последующими событиями нашей фронтовой жизни. Той ночью я внимательно слушал его рассказ, его исповедь.
«…После боев у Марны полк, в котором я состоял, был выведен с передовой, а через несколько дней нас переправили в тыл на пополнение. Мы разместились в городке К. Во Франции был тогда прекрасный обычай; каждый солдат проводил свой коротенький отпуск в какой-нибудь местной семье. Что ты так смотришь, Смокинэ? А-а, я же тебе не сказал: в первую мировую войну я служил в русском экспедиционном корпусе во Франции. Я был офицер – и молод, как ты. Тебе сколько? Ах да, двадцать… и один месяц! Нет, теперь уже – четыре! Ну вот, и мне было тогда столько же. Я был поручик – это что-то вроде нынешнего лейтенанта. Впрочем, это не имеет значения, все младшие чины уравнены своим счастливым возрастом. Понимаешь ли ты свою молодость, Смокинэ? Да что я спрашиваю, разве ее можно понять, не потеряв? Вот в чем вся штука! А когда она позади, уже поздно что-либо менять. Но мы отвлеклись.
…На другой день в здании театра давался бал в честь нашего полка. Мне казалось, что в этот день все местные жители были заняты
только нами. Я старался избежать случайного приглашения – мне хотелось, чтобы семья, которая меня выберет, тоже пришлась бы мне по душе.Итак, мы явились на бал. Бал – подумать только! После той мясорубки у Марны! Явились, как были – в ссадинах, в рваных штанах – французы не теряют присутствия духа, а мы и подавно! Атмосфера на вечере Царила праздничная – даже торжественная. И виной всему было прибытие полка, выигравшего битву, какой еще не знала история!.. Так говорится про все битвы. А какими глазами смотрели на нас барышни, Смокинэ!
Несколько стаканов вина, выпитых с приятелями французами, – и с непривычки лента воображения бешено закрутилась, началась чистая фантасмагория. Вдруг я оказался лицом к лицу с какой-то девушкой. Кто перед кем возник, осталось загадкой. Мы пошли танцевать. Не знаю почему, но у меня было впечатление, что она приметила меня с самого начала; а хоть бы и нет, я все равно верю в свою выдумку, потому что она дорога мне. До сих пор… Думаешь, это вино мне ударило в голову? Нет, Смокинэ! Нет, мой дорогой. Поверь старому офицеру, и если еще часок будет тихо, я сыграю тебе на пианино то, что играла мне тогда она…
– Вы свободны? – спросила она, чуть смущаясь, без всякой наигранности. Я представился: поручик Покровский! Потом легонько, чтобы она не исчезла, как сон, взял ее под руку. Мы закружились в вальсе. Я только раз взглянул на нее и тут же отвел глаза.
– Что же вы мне не ответили, поручик Покровский? – спросила она. – Вы еще не приглашены в семью?
– Нет, я свободен.
Она взяла меня за руку и вывела из рядов танцующих – так девочки водят младших братиков. У дверей, где сидела публика постарше, она остановилась и представила меня:
– Вот он, мама! Рекомендую тебе поручика Покровского. Русский с головы до пят. Он погостит у нас. Мазурка! – вдруг загорелась она и потянула меня за руку туда, где танцоры выстраивались в пары.
Мадам Прево и ее муж Серж Прево, родители девушки, ушли, как только наше знакомство состоялось, договорившись с нами, что мы придем не позже двенадцати.
…«Полно, было ли все это? – спрашивал я себя, слушая полковника Покровского. – Слишком уж походил рассказ на все тот же флакончик с духами; вот и теперь он достал его и, держа в руке, на минуту ушел в себя. Да, конечно, он все это выдумал. Ну и пусть его. Даже интересно, что дальше».
Кларис (так звали девушку) была чуть выше ростом, чем та, что грезилась мне в траншее. Хотя, может быть, она просто подросла! Вообще же она как будто вышла из моей мечты. У нее был тонкий профиль, и в свои восемнадцать лет она обладала взглядом открытым и ясным, выдающим природный ум. Представляешь ее себе?
– Как вам кажется сегодняшний вечер? Не то, что на Марне? – спросила она, как будто мы не танцевали в первый раз, а всю жизнь были приятелями и просто давно не виделись.
– На Марне война с немцами. На Марне… танцуют мертвецы и черти варят клей из конских копыт – на почтовые марки.
– Мне дурно делается, – проговорила она.
– А здесь, – продолжал я, – здесь совсем другой запах.
– Какой же?
– Полночный… Скоро пробьет двенадцать!
Она взглянула мне в глаза, улыбнулась, потом снова посерьезнела и сказала:
– Вообще-то я была другого мнения о войне.
– Интересно знать, какого.
– Лучше не говорить. Слишком оно не похоже на ваше.
Я стал настаивать; она ни в какую не хотела отвечать.
– Вы делаете войне рекламу… – сказал я наконец.