Frontier
Шрифт:
– Я слышал, что ваш сын получил хорватское гражданство…
– Он занят на международном проекте, это было требование компании.
– И его жена? И пятилетний ребенок? Какие нынче суровые нравы в IT секторе, не позавидуешь.
Беньямин Алексеевич ничего не ответил и только поджал губы. Глеб это заметил и тихо прикрыл за собой дверь, на его зачерствелом лице блеснула все та же ухмылка.
– Надеюсь тебя пристрелят, – еле слышно прошептал профессор и продолжил, громко чавкая, давиться копченой индейкой и переваренным рисом. Аппетит был испорчен.
Глава 2
Причина, которая вот уже как два месяца гнетущим грузом висела на сердце у Глеба,
Рита среди однокурсников заслужила дурную славу, не в малой степени из-за своего отца, подполковника Андрея Буча. Андрей Викторович часто светился в медиа и зарекомендовал себя как человек жестокий, беспринципный и немного сумасшедший. Особенно всем запомнились нечаянно брошенные слова подполковника во время разгона очередного антиправительственного митинга. Он призывал «стереть» протестующих и «нарожать новых», потому что «тухлятину надо выбрасывать и не есть». А закончил он духоподъемным: «…так мой дед жил, так внуки мои жить будут».
С тех пор за папой Риты закрепилось клеймо «мясника», скорее как дань его гастрономическими предпочтениям, нежели гражданским убеждениям. Чего не скажешь о самой Рите, которая не раз демонстрировала свою исключительную беспощадность. Впрочем, эту точку зрения разделяли только мужчины ее окружавшие, за исключением Глеба. Его чувства к Рите были настолько объемными и всепоглощающими, что в конце концов поглотили и его самого.
Каждый день Глеб встречал свою возлюбленную возле подъезда. В глупой шапке, которая едва налезала ему на лоб и больше напоминала ермолку, он стоял весь продрогший, он ждал, и она непременно приходила. Три месяца ненатурального, почти лубочного счастья они пережили вместе, а затем наступило лето и все изменилось. Подъезд был тот же, тот же взгляд аквамариновых глаз и измученные псориазом щеки, но румянца в них не было, а радость встречи сменилась пошлой игривостью. Но взаимное мучение длилось, пока не вмешался всесильный случай и ширма натянутого на воспоминания благополучия, не одернулась окончательно.
Глеб увлекался литографией. По субботам он приходил в небольшую мастерскую, неподалёку от своего дома, запирался там на несколько часов, словно пригвождая свои запястья к станку. Мастерская принадлежала его отцу, и отчасти именно она повлияла на решение Кулусевски остаться в Москве. Он любил это место, но по иронии судьбы, связал с ним одно из своих худших воспоминаний.
В тот день было холодно, в мастерской отопления не было, а обогреватель Глеб принести забыл. Он стоял подле станка, закутавшись в два пледа, его голову прикрывала шапка, о чем-то задумавшись, он шлифовал камень, когда дверь распахнулась и вместе с пронзительным ветром в помещение вошла Рита.
– Я принесла тебе краску.
– Кажется, я просил тебя купить тушь…
– Тушь я тоже купила, – Рита печально оглядела сгорбленную фигуру Кулусевски и внезапно, ощутила к нему жалость, смешанную с волнением и даже страхом. Тогда она еще не вполне понимала почему, хотя интуиция ей об этом отчаянно рапортовала, подбрасывая улику за уликой, но все без исключения косвенные.
– А еще я просил тебя не брать мои ключи.
– Ты злишься?
– Я не хочу на тебя злиться, я просто хочу прояснить…
– На людей злятся, это нормально, Глеб. Если злишься, значит человек тебе не безразличен.
– Ты мне не безразлична.
– Правда? Тогда что ты здесь делаешь?
– Раньше тебя это не волновало.
– Раньше ты просто занимался тем, что любишь, сейчас ты здесь прячешься.
Глеб с остервенением, которого не ожидаешь на таком бесстрастном белом лице, взглянул на Риту. Она ответила тем же.
– Продолжай.
– Мне
больше сказать нечего.– Продолжай!
Рита испуганно отшатнулась и рефлекторно двинулась к выходу, но быстро себя одернула: «Надо решить все здесь и сейчас!». Он подошла к Глебу почти вплотную, так близко, что ощутила на себе его горячее дыхание.
– Я больше не люблю тебя, – эти слова она проговорила с ранящей холодностью, почти пренебрежением.
Глеб молчал. Привычная ухмылка обезобразила его лицо. Злая и циничная, и Рита это почувствовала.
– Да что с тобой? Что с тобой произошло?
Безмолвие становилось невыносимым. Рита едва сдерживала порывавшийся из ее груди стон, мысленно взывая к милосердию человека, которого когда-то любила. Но он молчал, упиваясь злобой и своим бессилием, потому что не знал в какие слова облечь одолевшее его душу смятение.
– Ты запутался, Глеб, – она продолжала упорно сверлить глазами его кадык. Издержки антропометрии.
Кулусевски упрямо уставился на свою работу, которая еще мгновение назад занимала все его воображение, он гладил шершавую поверхность камня, игнорируя устремлённые на него бирюзовые кристаллы, необычайно сверкающие от слез.
Наблюдая полное бесстрастие с его стороны, Рита порывалась было уйти, но неожиданно Глеб заговорил.
– Нужен оттиск…Ты купила кальку?
– О чем ты?
– Ладно, итак, справимся.
В глазах Глеба блеснуло отчаяние, он крепко схватил руку Риты и с силой прижал к камню, от неожиданности девушка вздрогнула, но Глеб не обратил на это никакого внимания. Он медленно вдавливал тонкую ладонь в пыльный гранит.
– Ах да! Рисунок!
Глеб потянулся за типографским карандашом и без промедления, словно был в трансе, вонзил фиолетовое древко в руку Риты и тут же его выдернул, причинив ей нестерпимую боль. Из распахнутых глаз брызнули слезы и вслед за ними из раны хлынула кровь, жидкая, малинового оттенка, будто сироп, она быстрым потоком заструилась по камню заполняя собой ниши и выщерблины. Крови было много, но криков не было, Рита облизывала надкушенную губу, шок прошел и ее ясный взгляд как прежде буравил Кулусевски.
– Тебе не больно?
– Больно.
Она утерла сопли окровавленным рукавом куртки и ненамеренно ласково прошептала:
– Спасибо.
Не дожидаясь ответа, она вышла из мастерской, не проронив более ни слова. Глеб словно мраморное изваяние, застыл на том же месте, сквозь скорбь на его бледном лице просвечивала обречённая ухмылка. Он попытался отойти от станка, медленно волоча ватные ноги, но не сумел и без чувств рухнул на пол.
Глава 3
Джуд стоял возле 14 гейта и напряжённо поглядывал на часы. Рейс дважды перенесли, и он заметно нервничал. Причину так и не объявили, а разговоры о пресловутой безопасности только множили саспенс, которого, итак, было с избытком. Глубокая ночь, вкупе с повышенным возбуждением полиции тоже не добавляли оптимизма. Ясно было одно, все полеты отложены до утра, а с этим Беллингем мириться никак не хотел.
Шесть часов беспокойного бодрствования вывели его из равновесия и самые обычные вещи начали ему казаться странными и подозрительными. Но лишь одно событие действительно можно было приплести к теориям заговора, не ссылаясь на внезапно нагрянувшую паранойю. Джуд не преминул это сделать. На закате, когда рассудительность еще не покинула его безвозвратно, он успел связаться с администрацией аэропорта и выяснить, что возникли непредвиденные навигационные трудности, но ситуация под контролем и самолеты скоро полетят. Тем не менее, спустя час было официально объявлено об угрозе безопасности и все рейсы отложены на неопределенный срок. Но поскольку природу угрозы никто так и не объяснил, начали плодиться слухи разной степени убедительности и оригинальности.