Фаэтон
Шрифт:
— Там можно провести целый день, — сказал Икс.
Маратик запрыгал от радости и захлопал в ладоши.
— А обезьянки там есть?
— Представь себе, малыш, есть, хотя это и не зоопарк.
Потом Икс отозвал в сторонку Утяева, что-то сказал ему, и оба вышли в коридор.
Людмила Петровна усадила детей пить чай. В окно ярко светило солнце, небо было голубое, и, казалось, все будет хорошо… Шут с ними, с этими деньгами…
В полутемном глухом коридоре можно было поговорить без свидетелей.
— Дело, понимаете, тонкое, — сказал полушепотом Икс. — Все должно остаться между нами.
Оказалось, конкретных
— А где же там гражданский? — не понял Утяев.
— Как где? Вы прошли через гражданский.
— Позвольте! Нас встретили, э-э-э… военные! Икс рассмеялся.
— Аграгос — город строгий!
Утяеву не хотелось встречаться с Ваном. Откровенно говоря — он боялся. Уклончиво отказавшись, он попросил придумать какой-либо другой вариант. Но настойчивость Икса («Поймите, прямой выход на нужного человека!») в конце концов возымела действие: ахая и экая, Утяев согласился поехать. Решено было так: сейчас все идут в Ботанический, а к двенадцати Утяев возвращается к гостинице, где его будет поджидать машина.
— Простите, но я не смогу оплатить, — сказал Утяев.
— Ничего не надо! Я все устрою. — Икс был любезен, предупредителен. — Я все устрою, — повторил он. — Спокойно ведите семью в сад. (Икс был уверен, что Утяев и Людмила Петровна — супруги.)
Действительно, быть в Аграгосе и не посетить Ботанический — преступление. Одно слово — субтропики, безмерная щедрость земли, природа на радость человеку не жалеет ни солнца, ни дождей. А человеку не зря дарована пара ног и он может перемещаться, — оборвав вкусные плоды на одном дереве, перейти к другому, или, скажем, увидев самый прекрасный цветок, сорвать его для любимой, а когда завянет, сорвать другой. Впрочем, в правилах для посетителей такие действия запрещены, но девушки в синих халатах на всех аллеях торгуют цветами и фруктами, — значит, кто-то рвет? Какая разница, чьих рук это дело — хозяев или гостей?
Ростислав Захарович Утяев, восхищаясь цветами, особенно розами и лилиями, думал о том, что у природы следует позаимствовать некоторые формы для создания детских игрушек.
Маратик ждал встречи с обезьянкой, которая где-то в густых деревьях пряталась, он то и дело забегал на газон, чтоб подобрать упавшую на траву шишку или поймать бабочку. С ним всегда морока.
Ася шла медленно и все успевала рассмотреть. В ее светлых глазах отражались краски всех цветов, все оттенки буйной зелени и небо.
Хотя у Людмилы Петровны вырвалась фраза:
— Скажите мне, пожалуйста, — произнесла она, ни к кому не обращаясь, — у фаэтовцев нет почвы — живут плохо, а здесь столько ее и такая она, а все равно живут бедно…
— Да, как говорится, — поддержал Утяев. — Кто сыт, кто голоден… Вот если бы сама природа распределяла свои дары, а человеку, как видно, и этого нельзя… э-э-э… доверить.
Ася внимательно посмотрела на дядю Утяева, хотела что-то сказать, но
все же промолчала; она не любила, когда ругали дынхейцев всех сразу, никого не называя конкретно.Они свернули на новую аллею, которая вела к озеру.
Утяев взглянул на часы — скоро двенадцать!
Он сказал Людмиле Петровне:
— Вы обратно дорогу найдете?
— Конечно, тут на каждом шагу стрелки в сторону отеля.
— Все же не углубляйтесь очень.
— Хорошо, — сказала Людмила Петровна, — не волнуйтесь. К вечеру ждем вас обратно.
Случилось так, что краснолицый великан Ван оказался первым, к кому подошел Утяев, если, конечно, не считать часового, который в проходной долго и пристально разглядывал бумажку с печатью.
Ван стоял на крыльце ОКП и курил.
— Тебе чего? — уставился он судачьими наглыми глазами на подошедшего Утяева.
— Извините. Мне нужен товарищ… гражданин, э-э-э… Ван, — заикаясь, проговорил Утяев.
— Вот как. Сам Ван тебе нужен. А кто ты такой?
— Я турист.
— Много вас таких. Где остановился?
— В Гонхее. Вот. — И Утяев протянул все ту же бумажку с печатью. Так посоветовал начать разговор Икс, он сказал, что в Аграгосе любят бумаги с печатями.
Ван повертел в руках бумагу и спрятал ее в карман.
— Простите… э-э-э… — испугался Утяев.
— Потом получишь. Говори, что надо?
— Прошу вашего согласия лично побеседовать.
— Вот как.
— Лично. С самим Ваном? Деньги есть?
— Деньги… Простите, в какой сумме?
— В какой сумме… Лично я беседую в ресторане. На худой конец — в кафе. Понял?
Утяев пальцами на ощупь лихорадочно пересчитывал пуговицы в кармане. Маловато их было.
— В кафе, пожалуй, можно. Извините…
— В кафе… Я так и знал — невелика птица. Обожди меня здесь. — И Ван скрылся за дверью.
Утяев не ожидал такого поворота событий. Быстро переложил все деньги-пуговицы в один карман. Трагедия была в том, что он не знал аграгосских цен. Чему равна пуговица? Потом с ужасом подумал, что Ван может потребовать взятку за сведения о Ефреме. Но быстро сообразил, что пообещает вознаграждение после освобождения Ефрема, а там видно будет. Тип наглый, думал Утяев, с ним надо напрямик. Утяев робел не от трусости перед нахалами, а оттого, что не умел им в тон отвечать…
За дверью послышались крики, шум, возня, — что-то, видно, упало. И тут же появился Ван. Несмотря на свой огромный вес, он легко сбежал по ступенькам вниз. Лицо его полыхало, глаза горели. «Не он ли там шумел?» — подумал Утяев.
— Не отставай! — бросил на ходу Ван и широкими шагами заспешил к выходу.
В синей спецмашине они ехали по грязной дынхейской улице. Попадались встречные автобусы, легковушки. На тротуарах пешеходы с портфелями, в шляпах — местная интеллигенция. Дома почти все кирпичные, двух- и трехэтажные, с вывесками. «Должно быть, центр, — подумал Утяев и вздохнул: — Ну и дыра! Что они тут охраняют двумя рядами ракет и пушек?»
Свернув в узкий проулок, спецмашина вскоре остановилась. Они вышли. Утяев увидел вывеску. Нарисовано — синяя пивная бутылка и огромный рак. Значит, не кафе, а еще проще — бар. Утяев не любил пиво, у него пошаливала печень. Но, с другой стороны, обрадовался: он верил в ту простую примету, что любое дело без настойчивости нельзя выиграть.