Это было в Праге
Шрифт:
— Вы находите, что это будет лучше? — язвительно спросил Обермейер. — Лично я придерживаюсь иного мнения.
Глаза хозяина горели, как угли. Вспыльчивый по натуре, озлобленный и грубый, Крайна был способен взрываться по всякому поводу, а часто и без повода.
— Уходите! — повысил он голос, подошел к столу и взялся рукой за телефонную трубку. — Уходите! Иначе я…
Обермейер рассмеялся, показав свои лошадиные зубы и мертвенно бледные десны.
— Звоните, звоните… Что же вы медлите? Не решаетесь? Вероятно, это не так просто. Что? Я буду очень рад объясниться в вашем присутствии
Обермейер знал все слабости доцента естественных наук Владимира Крайны. Этот человек никогда не отличался ни проницательным умом, ни внушительной внешностью, ни верностью своим принципам и друзьям. Это был представитель той части рода человеческого, которой личная выгода дороже всего на свете. С подобным человеком можно договориться о чем угодно. Но, конечно, визит бывшего гестаповца не мог Крайне понравиться.
— Примите во внимание, что враги всегда лучше друзей, — заметил Обермейер.
— Говорите определенней, что вам угодно. Я слушаю вас, — Крайна еще не сдавался.
— Держите себя в руках, — посоветовал Обермейер. Садитесь. — Он сам бесцеремонно расположился в кресле, закинул ногу за ногу, закурил и продолжал: — Для каждого человека настает однажды время, когда надо подвести итоги пройденному пути…
— Выражайтесь конкретнее, — прервал его Крайна. Он стоял не шевелясь перед своим гостем. Рука, которой он опирался о стол, заметно дрожала.
— Охотно. Вы, наверно, не забыли, какие обещания дали господину Франку, когда он был наместником фюрера в протекторате?
— Что вспоминать о покойниках! Меня искренне удивляет, почему вы до сих пор не покойник.
— А я вам объясню. Моя и ваша судьбы тесно переплетены и связаны. Тянуть лямку на том свете одному, без вашего общества, мне было бы скучно. Это во-первых. А во-вторых, если мы будем отвлекаться в сторону, то очень нескоро подойдем к главному вопросу. Вряд ли имеет смысл затягивать нашу встречу.
Обермейер встал и наглухо прикрыл дверь. Крайна зашел за стол и хотел выдвинуть ящик, но гестаповец его опередил.
— Вам нужен пистолет? — он вынул из кармана незаряженный «Вальтер». — Я могу предложить вам выбор: или этот пистолет, или вот этот листок, — свободной рукой он вынул из кармана сутаны сложенный вчетверо лист бумаги. — Бумага иногда убивает не хуже пули. Пуля может убить меня, бумага — вас. Выбирайте.
Дрожащей рукой Крайна взял документ.
Пока он его развертывал, Обермейер пояснил ему:
— Этот документ — лишь один из серии, которыми располагают мои друзья. Случись что-нибудь со мной, все документы немедленно попадут в руки министра внутренних дел Носека.
Крайна прочитал:
«Дальнейшее содержание во вверенном мне лагере „почетного узника“ Владимира Крайны я бы считал нецелесообразным. Агентура доносит, что многие заключенные догадываются, что с Крайной ведется тайная игра. Привилегированное положение, которое ему здесь создано, вызывает нежелательные кривотолки и может отрицательно повлиять на дальнейшее использование Крайны в наших целях. Я сегодня беседовал с ним. Он сам высказывает опасения за свое будущее…»
Письмо
было подписано начальником Терезинского концлагеря эсэсовцем Генрихом Йоклом.Крайна опустился в кресло, и его лицо снова покрылось бледностью.
— Могу добавить к этому, — сказал Обермейер, — что нынешнее ваше положение не лучше того, в котором вы были, пребывая во дворце Печека или в лагере. Я бы на вашем месте не устраивал никаких обструкций и демаршей.
Крайна разительно переменился: теперь перед Обермейером сидел жалкий, беспомощный человек. Он смотрел в сторону, и губы его вздрагивали и кривились.
— Я пока не могу уловить цели вашего визита. Я слышу только неясные намеки и вполне ясные угрозы, — сдавленным голосом проговорил Крайна. — Надеюсь, не для этого вы приехали ко мне?
— Вы не дали мне возможности рассказать о цели визита. Я имею поручение Управления стратегических служб США повидать вас…
— С этого и надо было начинать, — прервал его Крайна.
— Повторяю, — напомнил Обермейер, — что вы лишили меня всякой возможности начать деловой разговор.
— Простите… я проявил неуместную нервозность, — с натянутой улыбкой пробормотал Крайна. Бледность постепенно сходила с его лица.
— С вами желает говорить господин Борн. Но если вы и в его присутствии допустите неуместную нервозность, то могу заверить: от вас останется одно воспоминание. Был генеральный секретарь национально-социалистической партии, и нет его!
Крайна вышел из-за стола и взволнованно начал ходить по комнате.
— Это исключено. Совершенно исключено! Я же не ребенок. Когда и где я могу принять этого господина?
— Только здесь, в вашем кабинете, и не дальше как через двадцать минут, — ответил Обермейер, подошел к телефону, снял трубку, набрал номер и произнес условленные четыре слова: — Наш друг вас ожидает.
Крайна потерянно наблюдал за ним.
— Как все неприятно получилось, — сказал он. — Я не мог осознать всего значения вашего визита. Мой промах — следствие тревожной действительности.
Губы Обермейера сжались.
— Потрудитесь лично встретить господина Борна. Через несколько минут он будет здесь.
В вестибюле Борн молча обменялся рукопожатием с Крайной. Войдя в кабинет, он сказал Обермейеру:
— За углом, налево, вас ждет машина.
Обермейер раскланялся с Крайной. «Мавр сделал свое дело. Мавр может уходить».
Когда Обермейер вышел, Борн сразу приступил к делу.
— Здесь, надеюсь, можно говорить капитально?
— Да, да. Ради бога! Я весь к вашим услугам. Я очень рад, что вы удалили этого господина.
— Почему?
— Он… ну, как бы вам сказать… — подыскивая слова, забормотал Крайна. — Он затруднил бы взаимопонимание… Этот человек выводит меня из равновесия…
— Да… — неопределенно откликнулся Борн. — Прежде всего, скажите: насколько прочно ваше личное положение в партии?
Крайна сказал, что он пользуется полным доверием председателя партии Зенкла и всех лидеров партии и чувствует себя достаточно крепко и прочно.
— Не угрожает ли опасность со стороны отдельных лиц, которые в какой-либо мере осведомлены о вашем альянсе с покойным Франком и гестапо?