Этичный убийца
Шрифт:
На другом конце комнаты одно из животных вдруг приподнялось, резко вскочило и слабо, но с угрозой зашипело на нас, оскалив зубы. Затем ноги обезьяны подкосились, и она повалилась на коричневую кучу — не то собственных экскрементов, не то обезьяньего корма. Мелфорд снова сунул руку в сумку и достал оттуда фотоаппарат, который вручил Дезире.
— Начинай фотографировать, — велел он.
Сам Мелфорд тем временем принялся осматривать лабораторию и первым делом нашел планшет, которым победно помахал в воздухе:
— Отлично, вот он. Хотите знать, что делают с этими обезьянами? Думаете, на них проверяют лекарство от рака? Или средство для восстановления мозговых функций после инсульта? Или проводят кардиологические операции, чтобы научиться спасать младенцев с врожденными
Дезире вдруг перестала фотографировать. Взгляд ее остановился на обезьяне, которая лежала на боку, одну лапу откинув назад, а другой беспомощно прикрыв мордочку. Грудь ее поднималась и опускалась, издавая болезненные хрипы.
— Но зачем это нужно? Что дают эти исследования?
— Они позволяют узнать, сколько нужно фотокопировальной бумаги, чтобы убить пятьдесят процентов подопытных организмов, — повторил Мелфорд. — Пойми, эти эксперименты уже давно не имеют никакой реальной цели. Возможно, когда-то они и давали некий осмысленный результат, который, впрочем, все равно не мог оправдать подобной жестокости, но, по крайней мере, имел какую-то практическую ценность. Но теперь их проводят только потому, что так положено. Это стандартные исследования, их цель — дать страховым компаниям данные, позволяющие оценить надежность продукта и составить соответствующую документацию. Если отказаться от исследований, какой-нибудь юрист может подать иск, заявив, что компания-производитель не провела все необходимые проверки. Короче говоря, миллионы и миллионы животных мучат и убивают каждый год просто потому, что так принято.
— Я не верю, — возразила Дезире.
Я в тот день уже произносил эту фразу — когда смотрел на свиней и слушал Мелфорда, который объяснял мне, как их содержат, почему и какое воздействие это оказывает на них самих и на людей, которые едят их мясо. Я тогда тоже ему не поверил, хотя видел все собственными глазами.
— Ты уж поверь, — ответил Мелфорд. — Лемюэл, смотри-ка, нам повезло: тут и видеозаписи есть.
И пока Дезире фотографировала, мы с Мелфордом принялись запихивать видеокассеты в сумку. Затем мы погасили свет и покинули лабораторию. Мелфорд взглянул на часы:
— Конечно, не стоит испытывать судьбу. К тому же я не хочу, чтобы Лемюэл опоздал на встречу со своим боссом и превратился в тыкву. Но почему бы нам не заглянуть еще в одну лабораторию? Лично меня очень интересует лаборатория номер два: я о ней кое-что слышал.
Мы двинулись вслед за ним по коридору за угол и оказались возле следующей двери, из-за которой доносилось сдавленное поскуливание. Запах был почти такой же, как в предыдущей лаборатории. Когда Мелфорд включил свет, мы увидели, что комната доверху заставлена клетками, в каждой из которых сидела собака. Клетки стояли одна на другой в два или три ряда; между ними лежали тонкие листы фанеры, но толку от них было немного, так что экскременты животных из верхних клеток падали в нижние.
Собаки лежали, опустив морды на лапы, и следили за нами большими карими глазами. Несколько собак настороженно тявкнули, где-то в дальней части комнаты одна из них заскулила.
Мелфорд взялся за осмотр лаборатории и через некоторое время обнаружил желанный планшет.
— Только не это, — выдохнул он. — Через пару дней на них начнут проводить исследования ЛД-пятьдесят на пестициды. Обезьяны уже умерли наполовину, а этих ребят еще можно было бы спасти: они совершенно здоровы. Но мы, к сожалению, ничего не можем сделать. Это самое тяжелое в нашем деле. Если мы попытаемся их освободить, нас схватят, а собак посадят обратно в клетки. Все, что мы можем сделать, — это
сфотографировать, собрать документы, передать улики в хорошие руки и дожидаться лучшего дня.— А где они взяли всех этих собак? — спросила Дезире.
— Ну во-первых, многие приюты для бездомных животных заключают сделки с подобными заведениями. Они отправляют сюда пропавших животных, за которыми никто не пришел. Но помимо этого, лаборатории заключают незаконные сделки с похитителями животных. Эти ребята воруют чужих зверей и продают их в такие вот заведения по пятидесяти баксов за голову. Человек без чести и совести может очень неплохо на этом заработать.
Дезире опустила фотоаппарат.
— Мелфорд, мы не можем бросить их здесь. Если бы мы попробовали выпустить их в лес, у них, по крайней мере, был бы шанс.
— Мы не можем этого сделать, — ответил он. — Мы не можем вывести отсюда двадцать или тридцать собак так, чтобы охранники ничего не заметили.
— Как хочешь, а я их не оставлю, — ответила она.
— Нет, оставишь, — возразил Мелфорд. — Если мы все вместе загремим в тюрьму, это никого не спасет. Если хочешь идти этой дорогой — научись держать себя в руках. Нельзя же взрывать каждый «Макдональдс», мимо которого проезжаешь. Нельзя освободить всех животных, которые страдают на животноводческих фабриках. Я понимаю, тебе бы очень хотелось так сделать, но это невозможно. Иногда мысль об этом просто сводит с ума. Возникает чувство, что все, что ты делаешь, — сизифов труд. Но ведь битва идет не за текущий момент, не за одну секунду, не за год и даже не за десять лет — победа ждет нас в лучшем случае через несколько поколений. Поэтому приходится делать выбор. Мы делаем все, что можем, стараясь при этом не потерять свободу и возможность бороться дальше, постепенно разрушая систему. А если нас арестуют и собак снова посадят в клетки — никому от этого лучше не станет.
— Но ведь мы берем на себя право решать, кому следует жить, а кому умереть. Не значит ли это, что мы поступаем так же аморально, как люди, которые поставляют сюда животных?
— Нет, — отвечал Мелфорд. — Ведь это они привозят сюда животных, а не мы. А мы делаем все, что от нас зависит. В данном случае — собираем улики.
— Хорошо, — сказал я. — Тогда мы заберем хотя бы одну собаку. Ведь одну-то мы можем взять, правда?
— И как ты решишь, какую из них взять? — спросил он.
Я наугад ткнул пальцем. Это был черный пудель — конечно, не Рита, собака Вивиан, — но я был уверен, что Вивиан позаботится и о нем. Я подумал, что она воспримет это как божественный знак, как ниспосланное ей свыше утешение. Возможно, это была и дурацкая мысль, но она меня увлекла. Я решил, что смогу найти для этой собаки дом и человека, который будет ее любить. Идея спасения животных вдруг перестала быть для меня абстракцией и обрела конкретный смысл.
— Мы возьмем вот эту собаку, — объявил я. — Не хотите — можете уходить без меня.
Мелфорд выругался, но возражать не стал. Дезире одобрительно кивнула мне:
— Если Лем знает человека, который согласится взять эту собаку к себе, мы не можем оставить ее здесь умирать во имя «Черного флага» [«Черный флаг» (Black Flag) — товарный знак инсектицида].
— Но это же пудель, — сказал Мелфорд. — Он будет лаять.
— Не думаю. — Я чувствовал, что увлекаюсь все сильнее. — Неужели Мелфорд Кин, человек с железными нервами, побоится совершить благородный поступок?
— Но, Лемюэл, нужно вести себя разумно. Какой смысл в том, чтобы выиграть битву и проиграть войну?
— Но это же одна-единственная собака, — сухо возразила Дезире. — Лаять она не будет. Лично я на стороне Лема. Так что ты как хочешь, а мы ее берем.
Мне показалось, что Мелфорду понравилась твердость Дезире, хотя, возможно, он просто решил, что ее не переубедишь.
— Ладно, к черту! — сказал он. — Согласен.
Он подошел к клетке и стал осторожно ее открывать. Я был уверен, что Мелфорд — человек достаточно разумный, чтобы догадаться, что собака, с которой так плохо обращались, вполне может кинуться на него, но пуделиха покорно вышла из клетки и тут же лизнула ему руку. Я решил, что это добрый знак.