Если
Шрифт:
— Как твоя рана? — спросил Джордан, его глаза расширились от осознания. — О боже мой, я только что понял, что ты поднимал этот тяжеленный стол! Извини!
— Нет, нет. Все в порядке. Она хорошо заживает. Передвигать стол не было проблемой.
— Джордан ужасный хозяин. Ты пришел, и он сразу загрузил тебя работой, — упрекнула я.
Эш взгляну на меня с полуулыбкой. Это был редкий момент за ужином. Я смотрела на него, пока он наблюдал за Тревором и Джорданом, а затем взглянул на меня, но наши глаза едва встретились. Я безумно хотела задать ему тысячу вопросов, но по какой-то причине обнаружила, что отчаянно
Не заняло много времени, прежде чем мы все насытились. Джордан сказал, что мы будем играть «Карты против всех», но сначала ему нужно убрать беспорядок в своей квартире, чтобы найти колоду. Он сказал Тревору, что ему нужна помощь. Джордан подошел ко мне и прошептал на ухо, когда я положила свою тарелку в раковину.
— Ты в порядке, что я пойду поищу карты?
— Конечно. Ты в буквальном смысле в другом конце коридора. Я буду в порядке здесь, — прошептала я в ответ.
Затем остались только мы вдвоем.
Я начала собирать тарелки и загружать их в раковину. Не спрашивая, Эш подошел к раковине, расстегнул и закатал свои рукава, и начал очищать тарелки.
— Ты не должен делать это. Ты гость.
— Пожалуйста, позволь мне отблагодарить тебя, — сказал он, возвращая мне мои слова.
— Ладно, ты можешь очищать и передавать тарелки, а я буду мыть.
— Звучит как план.
Когда он передал мне первую тарелку, я посмотрела на его руки.
— Твои руки чистые.
Он странно посмотрел на меня, как будто задумался, должен ли обидеться.
— Я имею в виду, что когда видела тебя последний раз, казалось, как будто ты использовал баллончики с краской.
— Ох, да. — Казалось, он был удивлен моим наблюдение.
— Ты рисуешь граффити?
— Что-то вроде. Я не вандал. Я нахожу большие коробки, распрямляю их и затем использую как холст. Это новый вид для меня. Я использую это только последний год.
— Новый вид? А что еще ты использовал?
— Разное. Акварель, акрил, масло. Я рисовал углем и пастелью. Много раз я комбинировал. Но краски и холсты дорогие. В любом случае сейчас мне нужно не так много. Я пытался рисовать баллончиками, но лучше не делал бы этого.
— Почему нет?
— Я потерял свое видение.
— Что?
— Художественное, не глаза.
— Ох. — Являясь творческим человеком, мне было грустно за него. Потерять свое видение — это как потерять сердцебиение. Как путешественнику потерять компас. Это заставило меня задаться вопросом: вот почему он бродяжничал? Я посмотрела на него, когда он передал мне следующую тарелку. Его большие глаза были немного опущены, и от этого он выглядел и молодыми печальным в одно и то же время.
— Итак, Бёрд?
— Да?
— Я имею в виду имя. Ты сказала, что расскажешь историю, если я приду.
— Так вот почему ты здесь. Я ненавижу разочаровывать, но это не стоило визита,— сказала я с ухмылкой.
— Полагаю, что должен сам оценить. — Это так здорово, что он поддерживал разговор со мной, без того, чтобы я вытягивала каждое слово. Может, ему нужен был друг или два, чтобы помочь ему выбраться из его положения.
— Ну, когда была маленькой, я была очень худой. Просто кожа да кости. Мо колени были двумя гигантскими коленными чашечками. И у меня были очень худые ноги. Как у птички. Я любила прыгать и танцевать. Так
это и прицепилось. Ноги больше не худые из-за танцев, да и мне больше не десять лет, но прозвище осталось. — Его глаза опустились на мои ноги, я уверена, непроизвольная проверка моих мышц.— Ты танцовщица?
— Да, хотя иногда так не кажется
— И какой твой вид танца?
Я мягко рассмеялась, обычно люди спрашивают, какой стиль танцев, а не какой мой вид танцев. Но это казалось намеренно, как будто он пытался быть дерзким со мной.
— Модерн, классический балет, джаз.
Он кивнул, как будто моего ответа было достаточно.
— Как долго ты рисуешь?
— С тех пор как себя помню.
— Ты хорош в этом? — спросила я.
— А ты? — спросил он, приподняв бровь.
— Я не смог найти их! — закричал Джордан, врываясь через дверь как мой собственный вариант Крамер. — Я думаю, что одолжил их Дэмиену или Джони? Дерьмо.
Тревор и Джордан очистили стол, пока мы домывали посуду. Между употреблением алкоголя и срочностью очистки стола, я знала, что Джордан планирует для нас то, что мы называли «Танцевальная вечеринка 2000», что означает просто танцевать как придурки по моей квартире. Даже хотя почти десятилетие прошло с двухтысячного, добавлять это число к чему-либо все равно казалось новым и современным.
— Я должен уходить, — сказал Эш, когда протянул мне последнюю тарелку.
Это ощущалось так неправильно. Как я могла привести этого человека в дом, этого парня художника, и просто отпустить его, и позволить улице поглотить его, чтобы стать еще одним безликим бездомным? Я не могла ничего сделать с тысячами, мимо которых проходила каждый день, но у меня был шанс помочь ему.
— Еще слишком рано. Мы планировали еще немного потусоваться. Ты не должен уходить. Можешь переночевать здесь сегодня, если хочешь. Мы, возможно, будем бодрствовать всю ночь.
И вот я снова говорю нелепости, которые были слишком бесцеремонны и просто идиотские. Я едва знала этого парня. Но доверяла ему, что он не причинит мне боль, и мои парни здесь. Не то чтобы я была одна.
— Слушай, спасибо тебе за все это. Я оценил это. Но я не люблю стены, — сказал он. — Можно сказать, что я тоже как птичка. Мне просто нужно выбраться отсюда.
— Ты уверен?
Он сосредоточил глаза на мне, чтобы выразить свою искренность и сказать подчеркнуто:
— Ты заставила меня чувствовать себя желанным гостем, Бёрд.
— Ладно.
Я хотела спросить увижу или его снова, что, может, мы станем друзьями, но затем подумала, что это будет странно, потому что, в то время как мы были из одного и того же мира, в другом смысле мы были с совершенно разных планет. Я знала, что увижу его снова, где-нибудь на улице, когда он будет бродить со следами краски на пальцах. Как я могу возвращаться в свою уютную квартиру и есть свою еду, зная, что парень, который спас мою жизнь, был одинок? Как я могла просто принять, что у него нет дома, и что в самом-то деле означает, что он не любит стены? Было так много вопросов к нему. Он не был карикатурой нищеты, которую многие из нас создали в своих головах. Он был сложным. Я могла сказать, что у него было так много истории, чтобы поделиться, и я хотела услышать каждое слово. Но я не сказала ему ничего из этого. Я просто отпустила его.