Если нам судьба…
Шрифт:
Нюрка сидела, покачиваясь из стороны в сторону, и рассказывала все это уже даже не мужикам, а скорее самой себе, снова и снова переживая свою детскую трагедию:
– Я ходила, смотрела, как он там. А он то подмести помогает, то покрасить, а сам все время одним глазом за близнятами следит, чтобы не обидел никто. Его там и кормили – остается же. А в выходные он у Лидки пропадал, правда, всегда мне что-нибудь оттуда приносил.
– А Клавка что же? Так все это и терпела? Сын все-таки… – удивился Чаров. – А что Клавка? Ей сначала все равно было, даже удобно, что Пашка под ногами не путается, жить не мешает. А потом зло ее взяло, что он у чужих людей приют нашел. Я так думаю, что ненавидела она Андрея Артамоновича за то, что он когда-то ее выгнал, только с ним самим ей было
Пока все сходится, думала я. Теперь понятно, почему Матвей на нее молится, она же из такой грязи его вытащила. Кем бы он стал, если бы не она.
– Когда раньше Клавка Лидку материла, Пашка всегда взрывался: «Не говори так о ней!». Ну, началось в тот день, а это понедельник был, потому что Пашка дома ночевал, как обычно – она Лидку костерит, а Пашка за нее заступается. И тут Клавка ехидно так говорит: «Родная мать тебе плохая, а чужая тетя хорошая. Только ты у меня сын законный, родного отца имеешь, хоть и сволочь он последняя. А тетя Лида твоя разлюбезная мальцов-то своих нагуляла, нет у них отца и никогда не было, в подоле их Лидка принесла!».
По Нюркиному тону чувствовалось, что как тогда, так и сейчас она полностью на Клавкиной стороне – такое злобное торжество слышалось в ее тоне.
– Тут Пашка с кулаками на нее кинулся: «Врешь ты все!». Клавка-то такого не ожидала, отмахнулась от него, а только в руках у нее сковородка была, и попала она ему прямо по носу. Ну, Пашка кровью и залился. Дело утром было, и все мы на кухне толклись. Мамка моя и говорит: «Смотри, Клавка, убьешь ты его, так и пенсии лишишься». А Клавка смеется: «Впредь дураку наука будет, а их матвеевская порода крепкая, не сдохнет!». Пашка из дома выскочил и в подвал.
Так вот откуда у него горбинка на носу, подумала я, не в драке получил и не от несчастного случая – от родной матери подарочек на память.
– Ах ты, Боже ж мой, – запричитал Артист. – Что же это на белом свете делается? Ну, и что же дальше-то?
– Мать с Клавкой на работу ушли, – продолжала Нюрка, – а я собрала поесть и к Пашке в подвал пошла. А он лежит там, к стене отвернулся и не шевелится, я аж испугалась, не помер ли. Зову его тихонько, а он мне: «Не трогай меня!». Я уж к нему и так, и этак, а он молчит. Целый день так пролежал и не ел ничего, только воду пил, я специально за ней ходила. А вечером, поздно уже было, темно совсем, вдруг Лидка приходит. Как нашла нас? Не знаю. Села возле него и говорит: «Павлик, что случилось? Мальчики все глаза проглядели, тебя ждали, а тебя все нет и нет. Я волноваться начала».
Нюрка внезапно замолчала, видимо, подошла к самому главному.
– Он к ней обернулся, она аж ахнула: «Павлик, что у тебя с лицом?». А он и, вправду, страшный – умыться-то ему негде было, вот кровь на лице и засохла. Тут он ее и спрашивает: «Тетя Лида, это правда, что у Саши с Лешей отца нет и никогда не было?». Лидка в лице изменилась, но врать не стала. «Правда, – говорит. – Теперь ты понимаешь, что мне без твоей помощи никак не обойтись. Разве я смогу одна двух мужчин воспитать? Тем более таких непоседливых? Я же с ними не справлюсь». Пашка только вздохнул: «Да где уж там». А она и говорит: «Пошли домой, Павлик, а то нам без тебя очень плохо». Встал он и ушел с ней. Вот и все.
– Так что же? – изумился Артист. – Так к себе домой и забрала?
– Так и забрала. А на следующий день, когда мамки с Клавкой дома не было, пришел Пашка с Лидкой, собрали его вещи, ну, книжки, игрушки, одежку, документы его. Те бумаги, что от
Андрея Артамоновича остались, Пашка-то еще раньше забрал да к Степановне снес. В общем, все, что у него от прошлой жизни осталось. Положили в чемодан, с которым Андрей Артамонович когда-то приехал, и ушли. А мне Лидка говорит: «Ты Клавдии Федоровне передай, чтобы помнила. Если что, я свое слово сдержу. Она поймет, о чем я». Ну, я Клавке все это и рассказала, а она – пусть, мол, забирает, мало ей было двух щенков, будет три, а деньги-то при мне останутся.– Вы, Аннушка, душевно прошу, простите меня, но женщина эта Лидия совершенно необыкновенная. Вот так взять, можно сказать, с улицы в дом незнакомого человека – это или от большого сердца, или от большой дури. Уж не знаю, чего здесь больше… – и Владимир Сергеевич развел руками.
– А ничего здесь удивительного нет, – решил высказать свое мнение Петька. – Пашкину историю вся округа знала. А с Андреем Артамоновичем Лидка сама знакома была, так что знала она, кого в дом берет. Для Пашки это счастье, конечно, что все так обернулось.
– Какое счастье, что ты несешь?! – это уже Степан влез в разговор. – Да если бы не она с мальцами, разве Пашка попал бы в тюрьму?!
Я уже перестала чему-либо удивляться. Действительно, в жизни случается такое, что ни в одном романе не прочитаешь, даже фантастическом. Но эта Лидия начала интересовать меня уже никак не меньше, чем сам Матвей. Совершенно потрясающая женщина. Она Павла не жалела, не сюсюкала, а разглядела в мальчишке характер и просила его о помощи, как более сильного, как мужчину, как защитника.
– Да как же это случилось-то? Вот уж воистину от тюрьмы и от сумы не зарекайся. – Чарова разобрало нешуточное любопытство.
– Да так и случилось, – продолжала Нюрка. – Стал, значит, Пашка у Лидки жить, с мальчишками возится, по дому помогает. Да и то сказать, они его не обижали, ходил он чистый, аккуратный, всем довольный, ну, как при Андрее Артамоновиче. Как шли куда, так всей гурьбой. Они к Клавке не подходили, и она их сторонилась. А как пришло время близняшкам в школу идти, так Пашка их в первый класс повел. Гордый шел, будто родные они ему. Как перемена, он к ним, костюмчики поправит, волосики причешет, а они к нему: Павлик да Павлик, смотрят влюбленными глазами, слушаются во всем. А он с ними, как наседка с цыплятами, не дай Бог, кто-нибудь обидит. Скоро уже вся школа знала: хочешь быстро по морде получить, задень близнят. А тут… В каком же году это было-то?
И они принялись вычислять, в каком году Павел попал в тюрьму. Вспоминали, кто когда помер, женился, родился и в конце концов пришли к выводу, что было это в 84-м, когда Пашке было уже четырнадцать лет, а близнецам – по десять.
– Началось все с того, что у Клавки новый мужик появился, привела она его как-то с вокзала, так он у нее и остался. Раньше-то мужики у нее долго не задерживались. А этот отсидел за разбой, вышел, идти ему некуда было, вот и он стал у нее жить, – начал рассказывать Степан. – Здоровый, весь в наколках. Тихо себя вел, порядки свои не устанавливал. А пил Васька, так мужика того звали, совсем мало, говорил, что буйный становится, как лишнего выпьет. Знал он за собой такое, через это и на зону попал.
– А Клавка все эти годы зло на Лидку копила, – подхватила Нюрка, – что Пашка у нее в тепле и сытости живет, вот и стала Ваську подзуживать. Мол, сын ее у чужих людей обретается, домой глаз не кажет, уж коли ты мужик и здесь живешь, так мог бы его воспитанием заняться. Васька отмахивался: я, говорит, свое уже отсидел и больше туда не собираюсь. Твой сын, ты и занимайся.
– В тот день, – вспоминал Степан, – сидели мы у Клавки, пили в честь праздника – Ленинский субботник был. Она опять свою песню про Пашку завела, что Лидка с близнятами ему дороже родной матери, что сманили они ее кровиночку из дома, против нее, бедной, настроили. Видно, Васька норму-то свою перебрал, потому что побагровел весь, и глаза стали бешеные. А тут как заорет: «Я им, сволочам, башку оторву» – и из дома выскочил. Я Клавке говорю: «Верни мужика, беда будет». Она смеется: «А кому беда-то? Если им, так пусть, мне-то что?». Однако за Васькой мы пошли.