Чтение онлайн

Хитрович, значительно похудевший за время болезни, потерял в госпитале весь свой накопленный за лето загар и сейчас походил на стажирующегося академика. Он слабо улыбнулся Ветрову, значительно кивнув головой, будто говоря: «Ты прав был, товарищ, второй взвод отстал».

Он только что видел провал взвода и на рубке и на уколах и, зная слабость его в управлении конем, заранее предрешил провал и на прыжках. Первый раз он почувствовал тупую досаду на свою любовь к Лизе, и здесь, на плацу, эта любовь ему начала казаться ненужной и постыдной. Он пожалел, что болел, и решил при первой же возможности взяться за взвод как следует.

Сзади него, взявшись за руки,

ходили нарядные девушки. Они беспрерывно, лузгали семечки, плевались во все стороны, задорно стреляли глазами по молодцеватым отделкомам, всхохатывали, но работой эскадрона не интересовались нисколько. Им было весело потому, что здесь много народу и музыка. Хитрович чувствовал и на себе их шныряющие любопытством взгляды и, досадуя на них, побрел к витрине.

Мужики сидели у витрины на корточках, курили и лениво плели пеструю веревку разговора о страде, урожае, потребиловке и деревенских новостях. Они оживлялись только тогда, когда Шерстеников приносил от комиссии цифры, и замазывал чернилами столбики диаграммы.

Хитрович, осторожно укладывая ногу, подсел к ним.

— Интересуетесь? — спросил он крестьян, кивнув на гомонивший плац.

— Люди вот в праздник работают, а мы сидим и глазеем, как баран на новые ворота.

— Мы вот про это говорили, — кивая на лесок станков, проговорил один пожилой уже крестьянин. — Я вот в Кречевицах служил, да век рубили на одном ряду, тут бы эскадрон целый день провожжался, а сейчас две закурки искурили — и готово. Говорят, слышь, красноармеец изобрел, верно ли?

— Я им говорил, что Артем Куров, — ввязался Шерстеников, — и показывал, а они не верят.

— Да ведь парень-то больно... ни виду, ни чего.

— И потом, — добавил другой, — не в обиду будь сказано, — покосился говоривший на Шерстеникова, — он нам приврал, будто в Англии овцы всех мужиков съели. Как тут ему после этого верить?

— Да ведь я как говорил-то? — вспыхнул Шерстеников. — Я ведь говорил, что их много развелось, овец-то, капиталисты развели, а земли в Англии мало, вот капиталисты отобрали у мужиков землю, чтобы овец пасти, а те пошли в рабочие, вот и не стало крестьян.

— Ты уж не отпирайся, все слышали, как ты сказал: «В Англии овцы всех мужиков съели».

— Сказал! Надо понимать, как сказал и что к чему, — обиженно огрызнулся Шерстеников.

А плац гудел. Оркестр грянул марш. Молодежь сыпанула к витрине. На фоне распластавшегося в галопе эскадрона взяли песню. Она взмыла, даже мужики, уткнувшись в бороды, безмолвно подтягивали ей. У Хитровича заиграли губы, засинело в глазах, и он вместе с другими подхватил до боли знакомое:

О том, как в ночи ясные, О том, как в дни ненастные Мы гордо, Мы смело в бой идем, Идем. Веди ж, Буденный, нас Смелее в бой! Пусть гром гремит! Пускай пожар кругом! Пожар кругом! Мы беззаветные герои Все! Ведь вся-то наша жизнь есть борьба!

Звуки оркестра растворялись в песне и, сливаясь с нею, неслись к галопирующим красноармейцам. И тогда они стискивали челюсти, мертвой хваткой впивались в древки. Пушистые конские гривы, взметываемые вихрем галопа, больно стегали лица скачущих; лошади, закусывая трензеля и вырывая

поводья, переходили в шальной карьер.

Братишка наш Буденный, С нами весь народ! Приказ голов не вешать И смотреть вперед! Ведь с нами Ворошилов, Первый красный офицер, Сумеет кровь пролить За ЭС-ЭС-ЭС-ЭР! Веди ж, Буденный, нас Смелее в бой!..

Вечером в роще у эскадронной эстрады проходила политповерка. За тремя надетыми на колья палатками сидели Ветров, Шерстеников и Куров. У полотнищ палаток повзводно толпились красноармейцы, переругиваясь за очереди. За столом на эстраде сидела комиссия из двоих от эскадрона и трех рабочих-шефов и, определяя правильность ответов, вела счет.

— Дай я, — лез Баскаков вне очереди.

— Куда ты? Успеешь!

— Мне в наряд идти, заступать скоро.

— Наряд пропускайте вне очереди! — объявил Смоляк, услыхавший спор.

Баскаков протискался вперед, взял удилище и, улыбаясь во весь рот, закинул ниточку за полотнище.

— Клюет, Баскаков, дергай! — крикнули под смех взвода Баскакову сзади. Баскаков потянул удилище, но нитка натянулась, не давалась.

— Щука, наверно, подсекай ее и сразу! — подшучивают сзади.

— Я те дам «подсекай»! — ворчит из-за полотнища Шерстеников. — И так всю нитку изорвали. Вот теперь готово.

Баскаков дернул за удилище и вытянул на нитке бумажку с вопросом, на который нужно ответить. Он долго вглядывался в вопрос, подносил бумажку ближе к глазам, будто не разбирая почерк.

— Не задерживай, Баскаков, скорее! Не разберешь, что ли?

— Не при нем писано.

— Дай я прочту!

— Прочитал! — обрадовался Баскаков, видимо, найдя ответ. — «Что говорится в июньском обращении Реввоенсовета?» — прочел он. — Ета, значит, чтобы не было самовольных отлучек и, однем словом, спячек на политзанятиях.

Толпившиеся грохнули в хохоте, а Баскаков морщится от растерянности, топчется, не зная куда деваться.

— Кто ответит за него? — спрашивает Смоляк.

— Мне дайте! — просит Люшкин.

— Я, я, я!.. — наперерыв кричат первовзводники, боясь, что ответ дадут красноармейцы из другого взвода и тогда им сделают двойной минус, а тем дадут плюс. Нужно, чтобы за провалившего ответил еще не говоривший, поэтому слово дали Липатову. Липатов осторожно пробрался вперед и спокойно, уверенно, как и все, что он делал, загудел своим глубоким грудным голосом:

— Реввоенсовет призывает организовать социалистическое соревнование, чтобы в нем приняли действительное участие действительные красноармейские массы и чтобы темп боевой подготовки был как следует. Вот.

Он сказал это и опять молча направился на свое место.

— Ответ-то, Липатыч! Закинь удочку.

Липатов вместо ответа вытянул карандаш, брошюру Ленина о соревновании и обращение Реввоенсовета.

— На, прочтешь хорошенько, — сунул он подарок все еще стоявшему около Баскакову.

Вопросы были главным образом из решений партконференции, и еще на свежую память красноармейцы отвечали хорошо.

Однако и здесь второй взвод оказался на последнем месте. Третьевзводники, несмотря на двухмесячное пребывание в эскадроне, почти не отстали от первого взвода, у которого не ответил только Баскаков.