Чтение онлайн

<Вот старая сволочь, - подумал Серебровский, поднимаясь с земли. Как же он обхитрил этого молодого бедолагу! Мы все, старики, такие вот хитрые. Победить-то по всему должен молодой, и это разумно, ан - глядишь ты...>

Серебровский поймал себя на мысли, что думал он сейчас нечестно, словно бы вслух, а на самом деле ему было приятно, что старик так мужественно и хитро выиграл бой, и сделалось ему стыдно самого себя, до того стыдно, что он даже быстро огляделся, не видел ли его кто...

Он долго прикуривал, потому что дрожали руки, потом сел под деревом и вдруг вспомнил свою лекцию в Бонне. Он читал тогда в большой аудитории университета, а за его спиной

была тишина, а там на скамейках сидело пятьсот студентов и профессоров, и был только сухой морзяночный перестук мелка по гладкой поверхности черной доски, растянутой словно широкоформатный экран. А когда он кончил писать свое доказательство, раздались аплодисменты, и его провожали аплодисментами, пока он шел по коридору, а когда он спустился вниз, в него полетели гнилые помидоры и камни - у выхода стояли ребята с гуманитарных факультетов, восставшие против своих старых профессоров, связанных с нацистами, и его посчитали одним из <бизонов>, и Серебровский потом сказал коллегам, что расизм приобрел теперь новую грань - возрастную. Он, впрочем, отказался потом от этой своей формулировки, потому что талантливость предполагает доброту, прощение и, в первую голову, поиск своей вины, прежде чем вынести обвинение другому, а еще страшнее - другим. Он спорил тогда с собой: <Эти молодые правы, и я в конце концов могу отдать испорченный пиджак в химчистку. Обидно, конечно, когда тебя бьют единомышленники только за то, что ты рожден на тридцать лет раньше. Но они выступают против нацистов, а для них нацизм определен возрастом - тем, кому за сорок, могли жечь Новгород и Орадур. Но ведь они могли - те, кому за сорок, - быть солдатами другого фронта... Видимо, в памяти молодого поколения всегда сильнее сохраняется зло или же представление о нем. Добро забывается скорей, чем зло. И это тоже правомочно: помни люди одно лишь добро, злу было бы легче, ибо добро всегда однозначно, а зло многолико, а потому опаснее. Ничего, я потерплю, и даже не обижусь на них, и даже поблагодарю их за то, что они звезданули в меня гнилыми помидорами - откуда только, черти, тухлые нашли?..>

...Серебровский вошел в свой сарай и остановился около двери: на его надувном матрасе сидела Катя, обняв острые коленки тонкими руками; она смотрела на него спокойно и грустно.

– Я за вами, - сказала она.
– Вы же обещали прийти, милый дедушка Шура.

4

Длинный крепкий парень, который предлагал Серебровскому иголку, сильно пожал его руку.

– Леонид Громов, - сказал он.
– А это Лида, она заикающийся товарищ, поэтому молчалива.

Девушка улыбнулась.

– Я з-заикаюсь только на с-согласных.

Они встретились на околице, возле маленькой церкви. Деревянные ее купола на фоне закатного неба казались стальными, настороженными.

– Католические церкви похожи на ракеты перед запуском, - сказала Катя.

– Это она хочет показаться вам умной, - пояснил Леонид, - так сказать, разведка боем.

Серебровский почувствовал себя неудобно, он не понимал, как можно так говорить о девушке, но Катя не обиделась; усмехнувшись, она продолжала:

– Нет, правда... Я вообще считаю, что храмы - это память людей о ракетах... После первой атомной войны в самых диких уголках планеты уцелели люди, и какой-нибудь неграмотный дед рассказывал своему внуку о ракетах, которые тогда были... А внук не мог себе этого представить, нельзя же, чтобы каждый был гением и мог представить невиданное...

– Кювье?
– спросил Серебровский.
– Верите в теорию цикла? Все уже было? Человечество уничтожает самое себя,

а потом повторяет пройденный путь наново, до новой катастрофы?

Леонид обернулся к Лиде:

– Видишь, как умные люди говорят, старуха! Мотай на ус, пригодится, когда политэкономию будешь сдавать...

...Отцу Николаю было лет двадцать пять. Очень высокий, мускулистый, с пушистой бородкой, он кончал обряд крещения... Мать, немолодая, с пергаментным лицом женщина, пела вместе с Николаем безголосо, перевирая мотив, явно мешая священнику, и все время завороженно смотрела на своего ребеночка, единственного и - как объяснил потом Николай - вымоленного в этой церквушке.

Заметив вошедших, священник суетливо заторопился, слова стал произносить гнусаво и невнятно, быстро закончил обряд, сунул руку женщине; она нежно и благостно приложилась к его пальцам и хотела было сунуть деньги, но Николай строго ее предупредил, отодвинув от себя:

– В ящик, в ящик, на нужды храма, Фрося. Я не беру, сколько вас всех учить.

– Берет, сукин сын, - шепнула Катя, - еще как берет... Перед нами сейчас выкобенивается.

Когда женщина ушла, отец Николай сказал:

– Добрый вечер, живописцы. Что, продолжим наш диспут - Луначарский против Введенского?

– Продолжим, - согласился Леонид.

Катя сказала Серебровскому:

– Мы сюда будто на занятия ходим: видите, как расписаны стены? Семнадцатый век. Только тогда так умели соединять красный и черный цвета.

– И сейчас на похоронах соединяют, - сказал Леонид.
– Даже еще лучше.

Лида, видимо, что-то заметила в лице Серебровского и попросила его:

– Вы, пожалуйста, н-не обращайте на н-него внимания, у Лени всегда т-такой агрессивный стиль...

Отец Николай вернулся - в белой сетчатой тенниске и спортивных брюках. Серебровский поразился перемене, происшедшей в священнике: он сейчас был похож на борца - так сильны были его плечи, шея и руки.

– Коля, познакомьтесь, пожалуйста, - сказала Катя, - это Александр Яковлевич.

– Очень приятно.

– Ты у нас <отец>, - сказал Леонид, - а Катин приятель <дед>. Сплошная преемственность поколений.

– Где соберемся сегодня?
– спросил священник.
– У вас или на берегу?

– Н-на берегу. Там с-сырье для шашлыка и алкоголь.

Засмеявшись, отец Николай как-то опасливо посмотрел на Серебровского.

– Я не из епархии, - успокоил тот.

– Педагог? Инспектируете творческую молодежь?

– Просто отдыхающий. Отдыхаю, рыбу ловлю.

– Ах, так... А я, видите ли, судил по сединам.

– Наша Катиш, - пояснил Леонид, - тянется к авторитетам.

– Седины - это скорее от возраста, чем от авторитета, - сказал Серебровский.
– Истинными авторитетами становятся в молодости. Когда человек становится авторитетом в старости - в этом есть что-то искусственное, сделанное.

– Так вот заигрывают с незрелой молодежью, - усмехнулся Леонид и обернулся к Лиде: - Ну что, марш-бросок на берег?

– Я-то на мотороллере, - сказал отец Николай, - мне бежать неловко... Паства не поймет...

– Костер там разожги, пастырь, - попросил Леонид, - чтоб искры стреляли в звездное небо.

Когда они вышли из храма, уже наступили ранние быстрые сумерки, и в высоком небе угадывался размытый серп снежного месяца.

Священник уехал на своем маленьком мотороллере, а Катя, Леонид, Серебровский и Лида пошли следом за ним по песчаной дороге, казавшейся в сосновом лесу белой и зыбкой, словно припорошенной первым осенним снегом.