Эннера
Шрифт:
Он вдруг исчез. Почти мгновенно, но в этот раз Мире почему-то показалось, что она заметила, как это происходит. Будто смотрела двумя парами глаз. Одни видели, как Ллэр в мгновение ока пропал, другие уловили, как он словно бы растаял в воздухе, постепенно. Чтобы через пару мгновений появиться у неё за спиной, шепнуть, набрасывая ей на плечи тонкий халат:
— Убедила.
Едва коснуться губами её шеи, и тут же снова пропасть, раньше, чем она успела обернуться.
— Нет уж, всё, что угодно, только не халатик, — хмыкнула она.
Собственная одежда нашлась на полу среди бумаг и остального барахла. Впрочем, классический бардак, царивший в комнате, это ни капли не нарушало. Разве что девственно чистый
Мира закусила губу, отвернулась. Слишком уж велико искушение дождаться Ллэра и повторить. Она торопливо оделась, бросила халат на спинку стула. Затем попыталась вернуть упавшие предметы обратно на стол. Сначала аккуратно складывая и пытаясь сохранить хотя бы подобие порядка, но это быстро надоело. И груда бумаг хаотично перекочевала обратно с пола на столешницу.
За спиной послышался шорох. И Мире снова показалось, что почувствовала присутствие Ллэра раньше, чем узнала его голос.
— Следы заметаешь?
Она обернулась. Ллэр стоял у самой двери в спальню. Он тоже успел одеться. Снова это были чёрные джинсы и тёмно-серая футболка, как те, в которых он явился к ней вчера.
Неужели это было только вчера?! Не верилось.
— Да, — на полном серьёзе ответила Мира. — Не хочу, чтобы кто-то узнал… догадался о том, что было…
— Для этого потребуется нечто большее, чем просто сложить бумажки на стол.
— И что же?
— Время. Которого у нас, скорее всего, не будет, — Ллэр помолчал. — В тебе энергия солнца Тмиора. И моя энергия атради. Она была и раньше, после того, как я привёл тебя в чувство у Адана. Но сейчас она другая. Или её больше. Будь ты такой же, как мы — всё было бы иначе. Или даже просто человеком… Я бы смог что-то, — он неопределённо покачал головой. — Но ты особая. И… это будет заметно.
— Боже, как всё сложно… — вздохнула Мира. — Ладно, фиг с ним, — она махнула рукой. — Я просто не… Не важно. Что теперь?
— Теперь?
— Да, — кивнула Мира. — Я не о нас… Я вообще… Ты же не просто так меня спасал. Может, расскажешь, зачем?
— Не веришь, что мне может не нравиться, когда так или иначе связанные со мной люди погибают?
— Почему не верю? Верю. Теперь верю, но… — она чуть склонила голову набок. Покосилась на стол, потом снова посмотрела Ллэру в глаза. Улыбнулась: — Не понимаю, как мы связаны. Мы же только вчера встретились.
— Встретились вчера… — он прошёлся по комнате, аккуратно обминая груды бумаг. Остановился у эркера, уставился в окно. — Ты и я… мы… В мои планы не входило сколько-нибудь близкое знакомство с тобой. Но ей пришло в голову тебя убить. Ей — это Таль. Ты же подслушивала. Слышала. Я действительно ничего не понимаю во всей этой биохимической чертовщине, но если бы ей удалось то, что она задумала, я бы нашёл человека, способного расшифровать её учёные каракули и формулы. И попытался бы сделать то, что нужно мне.
— Тогда возвращаемся к моему вопросу. Что теперь? — Мира подошла к Ллэру. — Теперь, когда у Таль не получилось, а я… вот какая есть, здесь. У тебя.
— Теперь… Теперь всё по-прежнему. Даже лучше. Ты — не Способная актарионка. Не атради. Если Адан прав, и ты стала доа… хотя бы наполовину… Тогда, возможно, Таль всё-таки дала мне то, что я почти отчаялся найти. Узнаю, как она этого добилась. Шаг за шагом. Каждый этап эксперимента. И найду, как это использовать, — он обернулся, встретился с Мирой взглядом. — А еще сделаю всё, чтобы не дать тебе умереть.
— Зачем? Когда-нибудь я всё равно умру, — Мира ласково коснулась ладонью его щеки. — Нельзя жить вечно.
Он накрыл
её ладонь своей.— Нельзя.
Несколько секунд она молча вглядывалась в его лицо, стараясь уловить в пристальном взгляде, в серых, как пепел, глазах что-то, что поможет понять, как ей быть дальше. Что чувствовать, как относиться к нему, как вести себя с ним. Уйти или остаться? Сделать вид, что между ними ничего не было? Попытаться забыть?
Разум кричал, что они совсем чужие. Разные. Из разных миров. Несовместимые. А то, что произошло только что на столе — всего лишь банальная физиология. Не больше. И ничего в их отношениях не меняет. У него своя жизнь, планы, цели. Роми наконец. А она, Мира, всего лишь случайность. Пешка. Морская свинка. Способ получить то, что искал.
Сердце настаивало, что теперь Ллэр не может быть чужим. И забыть у неё не получится. Ни его, ни то, что случилось, ни как. И бесполезно делать вид, что ей всё равно, потому что ей нет. Именно так, большими заглавными буквами в мыслях, которые Ллэр с лёгкостью прочитает.
— Я не хочу тебе мешать… Тем более навязываться… Умираю или нет, но не хочу, чтобы ты меня жалел. Не хочу, чтобы возился со мной из жалости. Я лучше сразу умру, — тихо сказала она, отступая назад.
— Что? — Ллэр нахмурился. — Мешать? Навязываться? Каким образом?.. Что ты… Я за годы разучился понимать людей… Что ещё за глупость пришла тебе в голову?
— Не глупость. Ты сам сказал, что даже не планировал со мной знакомиться. Но так вышло, и теперь я торчу здесь со всеми своими непонятными метаморфозами. Ты… — она осеклась, вспоминая их вчерашний разговор. — Ты сказал, что если я захочу умереть, мне придётся тебя попросить. Почему?
— Я имел в виду немного не это, — он ухмыльнулся. — Если ты захочешь умереть, то сможешь меня попросить, и я удавлю тебя собственноручно. Потом. Когда всё закончится. Если не будет поздно, и ты не лишишься такой привилегии, как смерть.
— С каких пор смерть… — Мира замолчала. И только сейчас осознала, что имел в виду Адан, когда говорил о вечности. Вспомнила, как Ллэр сказал, что давно лишил себя возможности умереть. И догадалась, что он ищет. — Атради бессмертны. Но как же тогда Роми? Она же чуть не погибла, если бы не ты…
— Атради уязвимы. Теоретически мы можем покончить собой. Но я не слышал ни об одном успешном случае самоубийства. Да и о не успешном слышал только об одном. Теоретически — нас могут убить. Как Адан чуть не убил Роми, — к удивлению Миры его улыбка вдруг изменилась, словно он в душе немного радовался тому, что Роми столкнулась с чем-то, чего не ожидала. Пусть даже это чуть её не убило. Пусть он ни за что не дал бы ей погибнуть. — Но шанс на успех ещё меньше, чем у самоубийства. Роми не знает, сколько ей лет. Она не помнит, когда была ребенком и была ли, не знает о временах, когда не существовало её самой. И её не тяготит то, что никогда не наступит день — и её не станет.
— А ты? Тебя тяготит?
— Я… Не тяготит. Это неверное слово. Сводит с ума — ближе, — он стал непривычно серьёзным. Даже из глаз ушло веселье. — Всё равно не то. Душит… Представь — всё можно осуществить, всё пережить, испытать. Любое чувство, любое стремление и даже полное их отсутствие. Я могу веками пить и куролесить, могу до бесконечности заниматься самообразованием, играть в игры с мирами и народами, впасть в депрессию и потратить тысячу лет на жалость к самому себе, десять тысяч лет! Потом я устану и от этого. Всё теряет смысл. Вечность — противоестественна. Мы не готовы к ней. Как минимум, такие, как я. Те, кто помнит своё детство, семью… Те, кто когда-то страдал, что жизнь коротка и рано или поздно придётся умереть, а потом получил то, на что и не смел надеяться. Время. Безграничное. Но наше сознание должно измениться прежде, чем мы примем этот то ли дар, то ли проклятие. Мы — слишком люди.