Чтение онлайн

– Которая же из них хочет рисовать?

– Которая? Да ни одна не хочет, - со вздохом ответила дама.
– Но я думаю, что учиться следует старшей, она ведь первой должна выйти замуж.

– Простите, к чему вашим девочкам таланты?
– мягко спросила пани Ляттер.
– Им, бедняжкам, и без того больше других приходится учить уроки.

– А! Вот не думала, что вы придерживаетесь таких взглядов!
– возразила дама, поудобней усаживаясь на диване.
– Как, в наше время девушке не нужны таланты, когда все говорят, что женщина должна быть независимой, должна развиваться

– Но у них нет времени...

– Нет времени?
– повторила дама с легкой иронией.
– Если у них хватает времени на то, чтобы шить белье приютским подкидышам...

– Они учатся таким образом шить.

– Моим девочкам, благодарение богу, шить не придется, - с достоинством возразила дама.
– Впрочем, оставим этот разговор. Если вы не хотите, что ж, девочкам придется подождать.

Пани Ляттер в холод бросило от этих слов. Итак, уйдут еще две пансионерки, за которых она получает девятьсот рублей!

– В таком случае, - продолжала дама притворно сладким голосом, - нельзя ли девочкам хотя бы танцевать...

– Они учатся танцам у лучшего артиста балета.

– Да, но они танцуют только друг с дружкой и не встречаются с молодыми людьми. Между тем сегодня, - со вздохом говорила дама, - когда от женщины требуют, чтобы она была независимой, когда в Англии барышни катаются с кавалерами на коньках и ездят с ними верхом, наши бедняжки так робеют в обществе молодых людей, что слова не могут вымолвить... Муж в отчаянии, он говорит, что девочки совсем поглупели...

– Я не могу приглашать кавалеров на уроки танцев, - возразила пани Ляттер.

– Что ж, в таком случае, - понизив голос, сказала дама, - думаю, вы не удивитесь, если после каникул...

– Вы ничем меня не удивите, - ответила пани Ляттер, которой кровь ударила в голову.
– Что же касается наших с вами расчетов...

Дама сложила пухлые ручки и сказала сладким голосом:

– Я как раз хотела расплатиться с вами за первое полугодие... Сколько я должна вам?

– Двести пятьдесят рублей.

Голос дамы стал еще слаще, когда она спросила, вынимая из кармана портмоне:

– Нельзя ли кругло... двести?.. Ведь некоторые ученицы платят вам по четыреста рублей в год, а в других пансионах... Сказать по правде, я бы не подумала забирать девочек из такого образцового пансиона, где они находятся под настоящим материнским присмотром, где такой порядок, прекрасные манеры, если бы вы согласились на восемьсот рублей в год... Вы не поверите, какое мы переживаем страшное время! Ячмень подорожал вполовину, а хмель... О пани Ляттер! Прибавьте к этому три мили ужаснейшей дороги до станции и болезнь моего мужа, да и мне самой в будущем году тоже надо опять ехать в Карлсбад... Клянусь вам, сегодня нет никого несчастнее фабрикантов, а все думают, что нам только птичьего молока не хватает, - закончила дама, вытирая, на этот раз полотняным платком, слезы, которые лились у нее из глаз. Кружевной платочек предназначался для других целей.

– Что ж, пусть на этот раз будет двести, - медленно произнесла пани Ляттер.

– Милая моя, дорогая!
– воскликнула толстуха с таким видом,

Та любезно поклонилась, взяла две сторублевых кредитки и, вырезав из счетной книги квитанцию, вручила ее толстухе, на лице которой, словно два облачка, бегущих по прояснившемуся небу, рисовались умиление и радость.

Проводив шуршащую и сверкающую драгоценностями даму в приемную и подождав, пока она уйдет, пани Ляттер велела слуге:

– Попросите панну Говард.

Она вернулась к себе и в раздражении начала ходить по кабинету. Ей представились стеклянные глаза учителя, который держал большой палец левой руки за лацканом сюртука и безропотно согласился получать в месяц на двадцать четыре рубля меньше, и рядом ореховое платье и блестящие драгоценности толстухи, которая урвала у нее за полугодие пятьдесят рублей.

"Ах, как все это нелегко!
– сказала она про себя.
– Кто нуждается, тот должен уступать. Так было, есть и будет".

В дверь постучались.

– Войдите.

Дверь отворилась, и в комнату не вошла, а влетела восемнадцатилетняя девушка и вдруг остановилась перед начальницей. Это была брюнетка, среднего роста, с правильными чертами лица. Черные кудряшки рассыпались по невысокому лбу, точно она быстро бежала навстречу ветру, серые глаза, смуглое лицо и пунцовые губы кипели здоровьем, энергией и весельем, которое она сдерживала только потому, что была у начальницы.

– А, Мадзя! Как поживаешь?
– промолвила пани Ляттер.

– Я пришла сказать вам, - торопливо заговорила девушка, приседая, как пансионерка, - что была у Зоси Пясецкой. У бедняжки небольшой жар, но это не страшно, она только огорчена, что завтра не сможет быть на занятиях.

– Ты целовала ее?

– Не помню... Но я вымыла лицо и руки. И у нее нет ничего опасного, прибавила девушка с непоколебимой уверенностью, - она такая милая, такая хорошая девочка!

Пани Ляттер улыбнулась.

– Что случилось в третьем классе?
– спросила она.

– Право, ничего. Учитель - он очень почтенный человек - обиделся совершенно напрасно. Он думал, что Здановская смеется над ним, а на самом деле Штенгль показала ей на крыше трубочиста, ну та и рассмеялась. Прошу вас, - проговорила она с такой мольбою в голосе, точно речь шла об освобождении от каторжных работ, - не сердитесь на Здановскую. Учителя я успокоила, - шаловливо продолжала она, - взяла его за руку, заглянула ему умильно в глаза, и он уже ничего плохого о Здановской не думает. А она, бедняжка, так плачет, так рыдает, что даже мне ее жалко...

– Даже тебе?
– улыбнулась начальница.
– А что, панна Говард наверху?

– Да. У нее сейчас Эля и пан Казимеж, они беседуют об очень умных вещах.

– Наверно, о независимости женщин?

– Нет, о том, что женщины должны сами зарабатывать себе на жизнь, что они не должны быть слишком чувствительными и во всем должны походить на мужчин: быть такими же умными, такими же смелыми... Погодите, кажется, сюда идет панна Говард.

– Зайди ко мне, Мадзя, после шести, я дам тебе работу, - смеясь сказала пани Ляттер.