Экзамены
Шрифт:
— А ты, часом, не этот?.. Не вор?
— Вот мой студенческий.
Сторожиха приняла документ, стала сличать фотографию с помятым, красноглазым лицом Васи.
— Я кушать хочу, — напомнил он.
Выдвинув ящик стола, женщина достала ключи. Еще раз испытующе оглядела Васю. Поднялась и, медленно ступая отечными ногами, пошла к входной двери.
— Блаженные, право, блаженные, — ворчала она. — Ишь, гриву до плеч отрастил. А все — дите!..
Улица уже наполнилась светом, звуками, движением. Один за другим бежали по рельсам, огибая сквер перед институтом, переполненные трамваи. По мостовой мчались битком набитые
На Васю натыкались, его обходили. Мелькали лица, блестели глаза, вспыхивали огоньки сигарет. Шли поодиночке, шагали парами, валили сплоченными компаниями. Весело, напористо, бодро шли — Вася с трудом пробивался сквозь эту живую лавину.
Дойдя до угла, он услышал негромкий, как бы подсказывающий голос:
— Купите иголки!
Возле стены углового здания стоял старик в шапке с опущенными ушами, в ветхом полупальто; его руки были опущены по швам, глаза устремлены к небу.
— Купите иголки! — так же спокойно, после небольшой паузы, посоветовал старик. На его груди были неумело нашиты замызганные полоски из плюша; в них ровными рядами, подобранные по длине, были вдеты швейные иглы.
— Иголки есть в любом галантерейном магазине, — сказал Вася.
— Да, да, — согласился слепой. — Вчера у меня взяли два десятка.
— Сколько же вы заработали?
— Я продаю не ради денег.
— Ради чего же?
Старик не ответил. Не разжимая губ, задвигал челюстью, словно торопливо пережевывал что-то. Потом прежним доброжелательным тоном он произнес:
— Купите иголки!
Вася не отходил. Ему захотелось увидеть человека, который остановился бы купить у старика иголки. Но люди шли мимо, и никто не оборачивался на негромкий, как бы подсказывающий голос.
— Я все понял, — сказал Вася старику. — Вы боитесь одиночества, да?
Водянисто-голубые глаза слепого по-прежнему были обращены к небу, и выражение его лица не изменилось. Это было лицо навсегда изумленного человека.
После паузы он произнес ровным, но с затаенной надеждой голосом:
— Купите иголки!
Экзамены
К прилавку вокзального буфета жалась очередь. Едва шевелилась неряшливая и заспанная продавщица. Кофе с молоком, налитый в бумажные стаканчики, оказался чуть теплым, а пирожки упругими, как резина. Но в ранний утренний час голодные путешественники были рады и такому кофе, и таким пирожкам.
После еды еще сильнее захотелось спать. Однако в залах ожидания все скамьи были заняты. Да и ждать ребятам было нечего — требовалось действовать, искать выход из нелепого положения, в котором они оказались. Коркин тянул товарища к почтовому отделению вокзала.
— Мой вариант — отбить телеграмму в общагу, — предлагал он. — Так, мол, и так, экстренно высылайте четвертную.
Обежав мысленным взором круг знакомых, Самойлов скептически прищурился.
— Не поверят. Скажут, хохмят парни… Да и к кому обращаться?
— Олег Гриднев поверит, — убежденно сказал Коркин.
— Он же степуху не получает. Может, у Копылова попросить?
— Тогда сам телеграмму подписывай. Я с этим куркулем связываться не желаю! — решительно объявил Коркин.
— А если Мочалкину?.. Парень богатый: батя — директор завода.
Коркин громко засмеялся.
— Этот богач два дня назад у меня пятерку выклянчил!
Так
перебрали всех знакомых из общежития. Выходило, что рассчитывать было не на кого.Вышли к платформам, где готовились в путь поезда на Ленинград. Можно было уехать и через двадцать минут, и через час, и через полтора. Но проводницы, стоявшие у дверей вагонов, казались слишком мрачными и неподкупными, чтобы вступать с ними в переговоры. Это вчера все было просто…
Вчера Коркин и Самойлов сдавали экзамен по теории машин и механизмов. Сокращенно — ТММ. Студенты это сокращение расшифровывали по-своему: тут моя могила. В самом деле, наука была муторная, далекая от повседневной жизни. Терпения проникнуть в поэзию кинематических схем не многим хватало, а для зубрежки и Коркин и Самойлов в равной степени были ленивы. Однако строгий старик профессор незадолго перед экзаменом заболел, экзамен принимал доверчивый аспирант, ребятам удалось благополучно воспользоваться шпаргалками, получив по тройке, они на радостях загуляли.
Начали с пива. Потом перешли к более крепким напиткам. К вечеру каким-то образом оказались на Московском вокзале. Приставали к девушкам. В азарте поиска знакомств забрели на платформу, вдоль которой сплошным забором вытянулся московский поезд. В вагонах уже зажгли свет, видно было, как толстуха в тесном розовом платье обмахивается кружевным платочком, как два моряка разливают в стаканы водку… Пассажиры остервенело, будто расставались навек, целовались с провожающими и, входя в вагон, бухали чемоданами обо все выступы.
— Поедем в Москву. Леха! — загорелся Самойлов.
— О чем речь! — завопил Коркин. — К черту баб, давай путешествовать!
— Значит, решили?
— Железно! — Коркин чувствовал такой восторг, что готов был сам вместо машиниста вести этот поезд. — Запросто доедем, мы же без багажа!.. А у бабуси вон какие чемоданища! Помочь надо старенькой, правда, Гена?
Бабуся бдительно округлила глаза. Коркин и Самойлов, перебивая друг друга, клялись ей, что в детстве были тимуровцами, что до сих пор любят помогать слабым пожилым людям, вплоть до самой Москвы обещают носить старушке чай, а в Москве помогут дотащить чемоданы прямо до стоянки такси. Поверила бабуся. «Ах вы, голубчики! Ах, касатики!» — приговаривала она, семеня сзади.
Под видом провожающих Коркин и Самойлов втащили багаж старушки в плацкартный вагон. Там хлопали сиденья, ныряли с верхних полок рулеты тюфяков, рыдали грудные дети. Пробившись сквозь эту, еще неустоявшуюся дорожную жизнь, ребята устроились на площадке в конце вагона.
Самойлов уселся на откидную скамейку, Коркин примостился на корточках возле ящика с углем; ноги у ребят уже не стояли.
— Ну все, теперь нас никакими клещами не выволокут!.. Ловко мы, а? Дай закурить, Генка!
— У тебя сколько денег? — поинтересовался Самойлов.
Денег у Леши набралось немного — копеек сорок.
— Не густо… Ладно, не пропадем, в Москве достанем!
— У тебя там знакомые? — спросил Коркин.
— Кое-кто остался… — Самойлов задумался. Он надолго замолчал: сигарета успела истлеть чуть не до ногтей. Когда Генка, почувствовав ожог, матернулся и выбросил окурок, Леша Коркин словно очнулся.
— Слушай, ведь мы в самом деле можем уехать — поезд скоро тронется!
— Вот и поедем в столицу.
— Зачем?
— Ты уже не хочешь? — удивился Самойлов.