Чтение онлайн

Прогулка во дворике – 1-2 часа – была отдушиной, несмотря на угрюмые матово-серые стены и размеры 3 на 6 шагов (были дворики и поменьше). Контора на вышке включала радио (позже отключили вовсе) или диски, иногда с вполне приличной электроникой. Но и тут каратели сумели подпортить нам жизнь: заставляли ходить по кругу, первое время с руками за спиной. Отказываешься – уводят назад в камеру. В итоге часть арестантов совсем отказалась выходить. Стали принуждать. Очень непросто отходить 2 часа по кругу, когда уже через 15 минут пол превращается в ледяной каток. Естественно, лёд никто и не думал посыпать песком. Лишь через несколько недель, когда снег начал таять и люди стали падать в этой слизкой жиже каждый день, песок появился.

Письма пропали резко. Ещё в декабре я успел получить целую кипу, но с января почти ничего не было. Доходили лишь отдельные письма от отдельных людей: родителей, родных, пары друзей и разовые письма от товарищей, где по тексту сложно было понять, что это – политические. В зависимости от поведения, а также содержания разговоров в камере, письма шли от нескольких дней до месяца. В среднем, две недели для тех, что из Минска в Минск.

Письма – коварная

штука! Они здорово поднимают настроение, особенно когда описывают различные мелочи из нормальной повседневной жизни. Но коварство в том, что каратели, регулируя и фильтруя поток писем, могут создавать ложное впечатление о действительном отношении людей к тебе, о реальном положении дел на воле. Например, пишут несколько людей, с которыми у тебя примерно одинаковые по степени близости отношения, но пропустят только одного, а потом и его обрежут. Вот и начинает казаться, что тебя подзабыли, и никому ты не нужен. Или могут собрать подряд несколько писем с негативной информацией. Это тяжело. Конечно, разум тысячу раз твердит, что это – подстава, и не нужно брать в голову, но червячок сомнения-то точит. От этого нельзя убежать. На это и рассчитывают. В условиях информационного вакуума избирательная подача информации влияет на тебя независимо от твоего желания. В этой ситуации необходимо повторять, как молитву: «Придёт время, и я узнаю, как всё было», что я и делал ежедневно. Несмотря на технологии фильтрации, кое-что они упустили. Пара писем – не содержанием, но самим фактом, — сориентировали меня, вскрыли целый пласт лжи со стороны оперов, так что я знал некоторые моменты дела и мог на них рассчитывать. Информация – на вес золота. Весточки от друзей, которые я успел получить в самом начале, дали мне дополнительную точку опоры. Друзья… Сколько лет совместного пути, веселых тусовок, отвязных приключений, душевного понимания. Казалось, что это будет вечно. Кто мог думать, что вместо штурма деревянных стен ролевого замка в кольчугах и шлемах вы будете штурмовать застенки этого «красного дома» письмами с воли. Каждое послание со словами поддержки, что я получил, оказалось бесценным. Эти слова будоражили память, не давали забыть, кем я был и кто я есть, не позволяли карателям лепить из меня слепое послушное чучело.

В начале января в камере произошли перестановки, которые определили будущий состав испытательного вольера №4.

Володю и Лебедько убрали, им на замену прислали Молчанова Саню и Федуту Александра. Оба – политические.

Молчанова взяли в первых числах января в Борисове, «опознав» по видеокамерам. На вид он был болезненно худощавым студентом-идеалистом. И, может быть, поэтому его прессовали особенно жёстко. Он регулярно подвергался марш-броскам. На него частенько орали, цепляли за шею и голову и гнобили. Чекисты с первого дня взяли его в активный оборот, выдавили покаяние на камеру и признание вины. Помню: двери открылись и в камеру вошел один из масок – без маски (!) – с дубинкой наперевес. Мы думали: сейчас будет маски-шоу (массовое избиение всей камеры), но он выцепил одного только Саню и вывел его на продол. Причём с таким видом, как будто бы на расстрел. Вопрос Кирилла «Мужики, что будем делать?» повис в воздухе.

Со временем мы узнали Саню с разных сторон. Участник демократического движения с юных лет, к своим двадцати годам он успел много где засветиться. В своё время чудом ушёл из-под разработки комитета, вовремя почуяв подставу. В свободное от политики время увлекался сталкерством [14] , чтением, Интернетом. Такой позитивный образ жизни привел к тому, что Молчанов стал своего рода телезвездой площади 19 декабря. Были запечатлены и срыв им государственного флага со здания КГБ, и размахивание бело-червоно-белым флагом на крыше снегоуборочного трактора… После каждого пресса Саша не отчаивался, а материл чекистов на чём свет стоит, хотя знал, что камера прослушивается и ведётся видеонаблюдение.

Александр Федута оказался 46-летним мужчиной в очках. Настолько же крупным в теле, насколько крупной политической фигурой он оказался. На выборах и вообще. А был он политтехнологом и начальником штаба кандидата от оппозиции Некляева [15] . Он создавал впечатление гуманиста XVIII века и серого кардинала одновременно. Александр чуть ли не ночевал на допросах. Восемь-двенадцать часов у инквизиторов были стабильно его. Несмотря на его роль политической акулы, мы быстро поладили. Когда-то Александр был школьным учителем, вождем комсомола, журналистом, встречавшимся с Горби [16] . Затем одним из воротил бригады Лукашенко, а теперь стал его узником. Жизнь – это жизнь. Александр оказался не только политиком, но и профессиональным литератором и замечательным рассказчиком. Это его умение мы активно эксплуатировали. Вспоминается, как вся камера после отбоя, затаив дыхание, слушала множество историй о всяких поездках, а также «Графа Монте-Кристо» в пересказе. Было интересно наблюдать за лицами сокамерников, когда граф осуществлял очередной акт мести: наверняка, каждый прокручивал в воображении свою ситуацию, примеряя на себя роль графа. И в моих кровожадных фантазиях также всплывало несколько персонажей – как раз четверо.

Чем больше нас прессовали, тем громче в камере стоял смех, тем активнее мы играли в настольные игры. Наибольшей популярностью пользовалась зэковская разработка игры, которую Федута, будучи генетическим интеллигентом, немедленно перекрестил в «таракашку». Разумеется, мы не могли не воспользоваться ситуацией для подколов на эту тему.

Противостоять творящемуся кошмару помогала солидарность, царившая в нашей камере. Лошадиный смех и чёрные шутки служили способом психологической защиты, так как разуму мириться с происходящим было невозможно.

В продовольственном плане в нашей камере был построен коммунизм. Как правило, к обеду и ужину присаживались за стол (точнее, тумбочку, застеленную газетой) все вместе. Обычно Кирилл, а позже и я, готовил салат. Нарезались овощи, лук, зелень, чеснок, хлеб, сало и колбасы. Впоследствии, я всё-таки вернулся на вегетарианские твердыни и даже сагитировал к тому же Макса. Чай, кофе, печенье, сладости, фрукты также были общими. Каждый просто соблюдал меру с дефицитным продуктом, и проблем не возникало.

И всё-таки с ростом количества издевательств со стороны карателей появились дни, когда никто почти не разговаривал из-за страха и отчаяния. Мы сопротивлялись: всё чаще разговаривали шепотом в мёртвой зоне, скрытой от видеокамеры. Когда нас заставляли передвигаться бегом (непременно с руками за спиной и опущенной головой), мы ставили вперед Федуту. Таким образом, никто не отставал и последнего не подгоняли дубинками. Каратели пытались разрушить солидарность. Как будто специально проводили шмон или «личный досмотр» во время настольной игры, когда в пылу азарта мы забывали обо всём. Или одних шмонали, а других нет, чтобы вызвать зависть и подозрение. На арестантском жаргоне это называется «повестись на мусорские мармыли». Мы не велись, но на уровне подсознания все равно оставался осадок. На то и был расчёт, как оказалось впоследствии. В ход пускался и обман. Так, после очередного допроса, Федута с порога заявил: «Мужики, что я такого сделал? Почему вы написали заявление на отселение меня в другую камеру?». Мы даже опешили от настолько наглой лжи. Впрочем, нечему удивляться: нашей камерой и раньше пугали как «пресс-хатой наркоманов и террористов». Не стоит думать, что такой обман проходил на человеческой глупости и доверчивости, ведь мастер-класс манипуляций показывал сам новоиспечённый начальник СИЗО, полковник Орлов.

Вызовы к хозяину «американки» – отдельная тема. Во всём этом дурдоме лишь его кабинет представлял собой лагуну спокойствия и умиротворения. Обычно он встречал очень доброжелательно, умел интересно говорить и выслушивать. Он не пил и не курил. Рассказывал о себе: что участвовал в операциях в горах, сидел где-то в азиатской тюрьме. Даже как-то не верилось, что именно он мучает нас, как кот играется с мышами, дирижирует всей этой трагикомедией. Он не делал топорных ошибок, как простые опера. Он мог исподтишка поинтересоваться мнением о сокамернике. Собственное мнение сделать твоим за счёт отрицания ещё более неприемлемой позиции и т.п. Помню, как он предлагал посмотреть фотки, где будто бы отображено, что Лебедько не соблюдал голодовку. Тут он сплоховал, так как этот же фокус проворачивал с кем-то другим ранее. В том случае компьютер «внезапно» подвисал при попытке открыть фотографии. Точно так же произошло и со мной, так что я не удивился. Всё-таки и мастера совершают ошибки. К тому же я лично видел, как Лебедько за несколько дней порядочно ослаб так, что он был бледен и его пошатывало. Орлов говорил о ситуации в тюрьме, как об «ответе на тот вызов, с которым столкнулась страна». Он сравнивал оппозицию с французскими революционерами, которые подводят обстоятельства к террору, и «неизвестно, чей террор будет хуже».

Всё время мне приходилось быть в максимальном напряжении: следить за каждым словом, следить за ходом мысли (его и своей), следить за диалогом в целом. Это очень непросто. Всегда есть опасность высказать мнение или упомянуть какую-то деталь, которую он для правдоподобности сможет вплести в разговор с другими заключёнными, посеяв тем самым сомнение и раздор. Не говорить с ним было невозможно. Неоднократно я шёл с мыслью свести беседу к односложным ответам, но раз за разом Орлову удавалось разговорить меня. Как и тот полковник из 4-го отделения, своё дело он знал хорошо. В кабинете стоял красивый сервиз, на столе ждали пряники, коньяк – всё, как в фильмах. Никаких чаев с карателями! Я так сразу и заявил и повторял каждый раз, когда начальник предлагал. Люди почему-то думают, что это – мелочи. Дескать, если мент ведёт себя культурно и порядочно, то можно и чаи погонять. Тем самым признаются допустимыми все те издевательства и обман, которым подвергают заключённых. Тюремщики делятся на два вида: плохие и очень плохие. Это – аксиома. Любая обходительность с их стороны есть элемент паутины, призванной вызвать подсознательное доверие. Орловым практиковалась подстройка через присоединение к системе ценностей (согласие с рядом ваших мыслей), а также отзеркаливание (копирование позы). Увы, мои познания в этой области очень скромны, и большая часть этой психологической осады осталась для меня незримой.

Я принимал контрмеры. В качестве защиты, глядя на начальника с полуулыбкой, я повторял в уме раз за разом: «Это он меня давит, душит, унижает, приносит боль близким мне людям. Он – враг. Всё, что он говорит, ложь».

Ненависть к врагу… Как-то один приятель рассказывал мне, что соблазняя девушку, нужно раздевать ее взглядом. Для насущной ситуации я адаптировал этот подход следующим образом: представлял, что через весь стол хватаю начальника за горло одной рукой и душу, а он хрипит, исходит пеной, выпучивает глаза, паникует в безуспешной попытке разжать стальную хватку. Помогало отлично!