Э Ю Я
Шрифт:
Прихожу к выводу, что жизнь не слишком логична. А самое большое коварство и несправедливость заключается в том, что, как я полагала с рождения, родители – часть моего мира, но годам к четырем внезапно обнаружила, что они, в свою очередь, абсолютно уверены, что это я, Буся, всецело принадлежу им. Кажется, такое происходит во всех семьях повсеместно.
***
Справляюсь с разочарованием из-за маминого отказа вздохами и ищу утешения у чьих-то будущих питомцев – высокие двери зоомагазина соседствуют со входом в аптеку. Так что обитель зверьков, рыбок и свиристящих птичек точно нам по пути. К тому же мама сама любительница наблюдать за здешним раем. Посмеиваются нарядные амадины, волнистые попугайчики
Каждого из горячих комочков я готова утащить домой и любить до конца жизни, но мне раз и навсегда было наказано питать столь нежные чувства исключительно к маме, папе и бабуле. К тому же, по утверждению взрослых, животные – это в первую очередь микробы и болезни. Борьба с микробами в нашем доме носила характер военных действий. Сызмальства мне было известно исключительное количество способов оградить себя от захватчиков, поэтому я была уверена, что с легкостью справлюсь с выведением вражеских колоний с любимого питомца. Но папа был непреклонен – страшные истории про червей в печени и мозге заставляли понуро отступать.
Очередной вывод о жизни не заставил себя ждать – когда полезного чересчур, начинаешь грустить, и даже пусть ты самый стерильный человек на свете, но часто чувствуешь себя так, словно будто у тебя червяки в сердце.
Вырасту и стану целоваться со всеми десятью собаками и кошками, которых заведу! – исподтишка глажу двух темненьких щенков из коробки, после чего припадаю носом к аквариуму. Мама ожидаемо восклицает: «Грязно!» – и, пригрозив микробами, выводит дочь-бунтарку наружу.
***
Недолгий путь через площадь Фонтанов, и мы в химчистке. Небольшое помещение с тусклым светом, повсюду сливочного цвета тюки, напоминающие гигантские грузинские хинкали.
Маме выдают тюк, работница химчистки ловко выворачивает его наружу, вытряхивая знакомую одежду. Я притрагиваюсь к шерстяным отцовским брюкам, маминому светлому платью, своему жакету с вишенками. Рукой нащупываю край тюка, похожий на грубую многослойную марлю. Сбоку подшита прямоугольная бирка с несколькими буквами. С любопытством оглядевшись, обнаруживаю на каждом тюке подобную бирку с набором букв для распознавания. Склоняюсь над нашим, вижу три буквы: Э… Ю… Я…
Очередной вывод о жизни не заставляет себя ждать: порой случаются удивительные штуки, которые могут не показаться людям значительными, но именно они очень важны!
– Мама, смотри, это про нас! – тычу пальцем в бирку. – «Э» – это папа. Эльдар. «Ю» – Юля, это ты, а «Я» – это я! Э Ю Я!
– Что ты там говоришь, Бусенька? Подожди, я занята, – мама не слушает, расплачивается с работницей.
Э Ю Я… Когда вырасту, обязательно напишу книгу. Лучшую в мире. В ней про Э Ю Я обязательно будет.
Перешептывания с музой скрашивают дорогу домой, впрочем, не они одни – мы с мамой заглядываем в хлебную. Огромным зубчатым ножом-пилой, встроенным в стол, женщина за прилавком разрезает пахучую круглую буханку напополам, протягивает поджаристой горбушкой, и я вижу на ней рисунки гор и впадин, как на карте.
Мама просит доложить к хлебу с деревянных полок несколько мягких рогаликов и булку с кишмишем (изюмом) – чуть сыроватую внутри, но с хорошо запеченной глянцевой корочкой. Загляденье и объеденье, как говорит
бабуля.Из хлебной отправляемся домой по улице Зевина мимо пыльных витрин парикмахерской. Женщины с фольгой в волосах лениво вращаются в креслах, листают журналы, как в замедленном кадре. Фен-колпак прячет половину головы очень пожилой женщины, но и этого вполне достаточно, чтобы разглядеть каменное выражение ее лица. Мне кажется, что металлические бигуди, уложенные рядами, гораздо больше идут старушке, чем воздушные кудряшки.
В центре зала, расчесывая пушащиеся от осветления волосы клиентки, травит свои вечные байки про мужа парикмахерша Валя.
Глядя на парикмахершу, я вскипаю волной злости, хоть и не подаю вида. В прошлый раз, когда мама привела меня сюда постричься, Валя неожиданно прошлась машинкой по моим светлым каштановым волосикам. Заманили обманом и сотворили невесть что по своему разумению. А как же я? Как насчет моего мнения? Это же моя голова!
Беззаконие возмутило до глубины души, но участники преступного сговора лишь посмеивались да убеждали меня сдаться и что «будет красиво». Невзирая на арию дикой кошки, через десять минут из зеркала на меня смотрела обритая наголо девочка в красных сережках. Унижение, растерянность, гнев и планы отомстить, хотя пока непонятно как. Правда, мама немного реабилитировала себя хорошей порцией мороженого, но доверие было потеряно и вывод сделан: в любой момент от взрослых можно ожидать как подарка, так и подвоха.
Проскользнув с улицы Зевина по булыжной мостовой внутрь, мы оказываемся под защитой крепостных стен. Ичеришехер – старый город, внутренний город, вывешивает балконы над проспектом Нефтяников, аристократически улыбается фасадами старинных зданий, зазывает змейками узких проходов. Аптека, хлебная, парикмахерская, книжный – цивилизованные лица домов, спины которых прячут внутренний город и, продолжаясь в крепостные стены, образуют единый хребет.
Город в городе. Незнакомцев узкие улочки, петляя и кружа, заводят в бесконечные тупички. Своих же улицы подхватывают, несут легкими ручейками на пригорок Губернаторского сада, к метро «Баксовет», сбегают вниз к садику Сабира, площади Молодежи с одной и к Дому медработников и полыхающему зеленым бульвару с другой стороны.
Как бы ни кружил город, но рано или поздно выводил каждого к Девичьей башне – сердцу своему, не прячущемуся за крепостной стеной и развернутому в море.
Город глубоких дворов-колодцев, город бельевых веревок, натянутых чуть ли не по вертикали. Город довольных кошек, разноцветными пятнами липнущих к стенам старых домов. Город, где всякий камень сам по себе музей, история и загадка, а каждый пятачок – жизнь, происходящая прямо сейчас.
Город внутри крепостной стены бережет, защищает, но оставляет на связи со всем миром – все ворота открыты. Пара минут – и ты в центре современного Баку. Но сам Ичеришехер вечно остается особенным, полным тайны.
«А, ну вы ичеришехерли, вы «крепостные»!» – посмеиваются папины друзья, ведь этим все сказано. Считается, что выходцы из крепости – правдолюбы и драчуны, а мне кажется, что вдобавок мы еще немного маги и звездочеты. Где, как не в крепости, жители летними вечерами дремлют на крышах, пересвистываются, поют, любуются луной и загадывают желания уже долгие тысячелетия.
***
Я уверена: живу в лучшем месте на свете. Ранним утром в здании ковроткацкой фабрики нарождается завораживающий звук, выплывает из распахнутых настежь дверей и заглядывает в гости в каждый соседний дом. Это мастерицы простукивают очередной уровень рисунка, разглаживая нить. Ритм совпадает с барабанным – тем, что я слушаю трижды в неделю в Доме пионеров, пока переодеваюсь на занятия по балету в белую юбочку-солнце, пошитую маминой мамой, бабой Верой.