Дымовое древо
Шрифт:
– Года четыре, нет, пять… С семьдесят седьмого. В октябре прошлого года было пять лет.
– Это был твой друг?
– Кто?
– Бене…
– Ой!
На белом конверте, плотно набитом, должно быть, несколькими страницами, правый угол которого облепляли разноцветные марки, стоял обратный адрес: Малайзия, г. Куала-Лумпур, тюрьма Пуду, У. Бене. Она осторожно вскрыла его. Вот вырезка из газеты: фотография какого-то мужчины в наручниках. Не тот ли это канадец, Уильям Френч Бене, которого недавно осудил малазийский суд? Приговорил к повешению за торговлю огнестрельным оружием? Канада опротестовала приговор. А потом его повесили. Ей написал заключённый, осуждённый, вот его письмо. Заключённым даются всевозможные адреса, контактные данные какой угодно благотворительной
«Когда-то давным-давно», – начиналось письмо…
Дорогая Кэти Джонс!
Дорогая Кэти!
Дражайшая Кэти!
К её ладоням, стопам и щекам хлынула кровь, как будто она погрузила их в горячую воду: то же самое чувство Кэти испытала двадцать минут назад, когда её чуть было не размазал по асфальту мебельный фургон.
Когда-то давным-давно была война…
Она отложила письмо. Окинула взглядом ресторан.
– Ты в порядке?
Взяла страницы и сложила их вокруг снимка.
– Там что-то плохое?
– Мамочка…
– Да?
– Ты помнишь Тимоти?
– Что?
– Ты помнишь Тимоти? Прямо вот хорошо-хорошо?
– Конечно же да, – сказала Джинджер. – Я часто о нём думаю. Знакомство с ним меня изменило. Он делал этот мир лучше. Я и раньше всегда так говорила. Он и правда делал этот мир лучше.
– Мне уже давно не попадается никто, кто бы знал его. Никогда.
– Я хотела сказать, что сожалею о Тимоти. Я написала тебе сразу после того, как обо всём узнала, но вот мы встретились лично, и… знаю, прошёл довольно долгий срок, все эти годы, но…
– Спасибо.
– Это был выдающийся молодой человек.
– У меня не осталось воспоминаний о нём.
– Ох!
– Раньше воспоминания возникали как укусы пчёл – ай! – словно из ниоткуда, а теперь их нет. Но иногда на меня накатывает такое непреодолимое, вот настолько непреодолимое чувство…
– Понимаю… Или нет.
– Оно сжимает в кулак моё сердце, дёргает, как собака за поводок, и шепчет: «Ну давай же, ну пойдём!»
– Что ж, думаю, это… ну… в каком-то смысле понятно. И…
– Я, наверно, недостаточно хорошо тебя знаю, чтобы так говорить, а?
– Нет, Кэти! В смысле – да, говори…
– Прости, – сказала Кэти.
– Конечно. Конечно. Конечно.
Пробираясь в дамскую комнату, она поставила сумочку у одной из раковин и плеснула водой в лицо – благодаря Господа за то, что не пользуется косметикой. Посмотрелась в зеркало. На кафеле у стекла читался обрывок фломастерного граффити:
электронная малышка
c увлечением дурным
В туалете воняло. Во Вьетнаме повсюду лились кровь и гной, но все они исходили от Господа, от Господней обезличенной скверны. Здесь же, в общественной уборной, в нос ударял запах чужих физиологических отправлений, и в этом было нечто чужеродное.
Она заперлась в кабинке и села, разложив письмо на коленях. Теперь бы заставить себя его прочитать… Чувствуя, как в горле формируется комок, развернула страницы:
1 апреля 1983 г.
Дорогая Кэти Джонс!
Дорогая Кэти!
Дражайшая Кэти!
Когда-то давным-давно была война.
Была в Азии когда-то война, среди многих трагедией которой было и то, что последовала она за Второй мировой войной – войной наших дней, которая каким-то образом сумела то ли сохранить, то ли возродить некоторую толику славы и романтики прежних войн. Однако эта азиатская война не породила ничего романтического, кроме адских мифов.
Среди обитателей тех мест, которым суждено было исказиться до неузнаваемости – до того даже, или в особенности до того, что они перестали узнавать себя сами, – были одна юная вдова из Канады и один молодой человек из Америки; человек этот попеременно считал себя то Тихим американцем, то Гадким американцем, не желая быть ни тем, ни другим, а желая вместо этого быть Мудрым американцем или Добрым американцем, но в конце концов лицезрел своё превращение в Настоящего американца и, наконец, попросту в Ёбаного американца.
Этот молодой человек – я. Меня зовут Уильям Бене. Ты знала меня как Шкипа. В последний раз мы встречались в Южном Вьетнаме, в местечке Каокуен. Я по-прежнему ношу усы.
После того, как я уехал из Вьетнама, я бросил преступников огромных масштабов, на которых работал в которым служил, когда познакомился с тобой, и начал работать на бандитов помельче. Паршивый график и никакого социального пакета, но попроще в этическом плане. Да и ставки поочевиднее. Благоденствуй себе, пока тебя не схватят за шкирку. Тогда ты теряешь всё.
Чем я занимаюсь? Да всем по чуть-чуть. Провожу контрабанду. Пушки и всё такое. Однажды я угнал целое грузовое судно и продал его в Китай (в каком конкретно городе я его продал, написать не могу, ибо кое-кто наш горячо любимый достославный надзиратель Шаффи, вероятно, читает всю мою корреспонденцию до того, как она уходит по адресатам). Грузовое судно! Но в основном я всё-таки по оружию.
Вот это-то всё и довело меня до местной куала-лумпурской каталажки. В Малайзии это уголовное преступление – так постановило то же самое правительство, которое закупает оружие у Америки. Все мы одним миром мазаны, но, как я уже сказал, с моего конца подзорной трубы все этические вопросы выглядят яснее. Или, как кто-то сказал кому-то: у меня есть один корабль, и меня называют пиратом; у тебя есть целый флот, и тебя называют императором. Никак не вспомню, кто именно.
Короче говоря, с тех пор, как ты узнала меня как Бене, я жил под десятком псевдонимов, ни один из которых не был выдан мне государством. Вёл весёлую и разгульную жизнь, жизнь настоящего авантюриста, и с самого начала был готов к тому, что она окажется недолгой. Когда я отбуду в мир иной, а случится это скоро, я не буду ни о чём сожалеть или каяться. В любом случае, как говаривал мой дядюшка, ни одно приключение не приносит удовольствия, пока не закончится. Или это ты мне говорила? В общем, это приключение подошло к концу. Кое-что из того, что я пишу, является самообманом и пустой бравадой, но по большей части это правда. На самом деле, если это письмо когда-нибудь до тебя дойдёт, с прискорбием сообщаю, что меня уже повесили повешали… или всё-таки повесили? Должен кто-нибудь уже решить раз и навсегда, повесили меня или повешали…
В городе Себу на Филиппинах у меня есть жена гражданская жена – и трое детей. Как-то оно само собой так получилось. Думаю, она сказала бы то же самое. Но, по-моему, детей своих я по-настоящему люблю. Милые детки, подростки. Давненько же я их не видел… В Себу мне стало жарковато в юридическом смысле этого слова, а она не захотела перебираться в Манилу. Любит свою дальнюю родню и всё такое, никак не может её бросить. Зовут её Кора Ын.
Если у тебя есть хоть капля здравого смысла, то дни твоих разъездов давно миновали, но всё же если тебя каким-нибудь ветром занесёт в те края, загляни в «Чудесную лавку Ына» рядом с доками, попроси позвать Кору и передай ей привет.