Draco Veritas
Шрифт:
Джинни почувствовала, что краснеет.
— Когда училась на четвертом курсе, — тихо ответила она. — Ну, может на пятом, — меня в тот год здесь не было, но я видела его в Норе на Рождественских каникулах. Помню, Гермиона учила Гарри наряжать волшебную рождественскую елку, и он смотрел на нее, когда она опутывала ветки паутинкой с огоньками. Я увидела, с каким выражением лица он смотрит на нее. И все.
У нее свело горло, когда она вспомнила боль, которую ощутила тогда. И эта боль была не только ее — но и ее брата. Позже, когда они переговорили об этом, он заявил, что всегда об этом знал, однако
— А ты? — задала она встречный вопрос Драко.
— В прошлом году, — непроизвольно передернулся Драко. — Это должно было случиться раньше, но меня сбивала с толку мысль, что она все еще встречается с Уизли… ох, прости, — с твоим братом.
В темноте сверкнула его улыбка.
— Во время Зелий Гарри смотрел на нее, когда думал, что она не видит, таращился на нее так, словно она была водой в пустыне. Все было очевидно. Я еще перехватил этот взгляд и подумал: «Ага, он от нее совершенно ошалевший, да при этом еще такой дурак, что не понимает этого. Как бы мне это использовать?…«
Джинни тряхнула головой:
— Ну, это же абсурд. И как бы ты это сделал?
— Что сделал?
— Ну, использовал это?
— А я и не использовал: раньше, чем мне это удалось, началась вся эта история с Многосущным зельем.
— Закон жанра, — заметила Джинни.
— Что?
— Ты меня слышал. Ты собрался использовать против Гарри то, что он влюблен в Гермиону. И потом… — ее голос оборвался, она сообразила, что ступает на зыбкую и опасную почву. Они договорились это не обсуждать. — Наверняка ты бы сделал что-нибудь ужасное.
— Согласен, — голос Драко был ясен и тверд, как стекло. — Кстати, тут есть еще кое-что.
— И что?
— Я не был единственным, кому пришла в голову эта мысль.
— Эта мысль?
— Использовать её против него. Ну же, Джинни! У каждого есть своя слабость. Он отовсюду защищен — кроме нее.
— Что ж, коль скоро ты воспринимаешь любовь к кому-то как слабость… — резко начала она.
— Ну, естественно, — ответил Драко, словно она брякнула какую-то глупость.
— Мне кажется, ты начал говорить, как твой отец, — тихо заметила она.
— Думаю, что я вообще как-то много говорю, — перебил он, — не обращай внимания.
— Ты недооцениваешь Гарри. Он никогда бы не допустил, чтобы кому-то, о ком он беспокоится и заботится, нанесли вред. Если это называть слабостью, то у него их не меньше дюжины. Мой брат. Сириус. Хагрид. Ты, — Джинни положила руку ему на плечо, и его мягкие прядки скользнули по ее кисти. — Получается, что с твоей стороны он тоже не защищен.
— О, нет, — отчужденно бросил Драко. — Думаю, он бы пожертвовал мной вместе со всеми остальными.
— Драко…
— Он же герой, правда? Именно так они и поступают: приносят что-то в жертву ради всеобщего блага.
— Ты нужен ему, — возразила Джинни, и Драко поднял к ней глаза — ясного, серебристого цвета, незамутненного ни зеленым, ни голубым, ни серым оттенком.
— Гарри не нуждается ни в одном из нас по сравнению с тем, как он нужен нам; все дело именно в том, кто он и что он. Он — герой, а мы — его сотоварищи, его спутники — мы вращаемся вокруг того, что делает
он.— Ты думаешь, мы не нужны ему? А как же Гермиона?
— Он влюблен в неё, — произнес Драко. — И даже более… Ты знаешь, что во время распределения он чуть было не попал в Слизерин? И это, и многое другое — он все время, каждый день ощущает себя обманщиком, это у него накрепко засело в подсознании. А потому он всегда пытается победить, оправдать себя, потому он никогда не идет на попятный, потому он должен быть не просто хорош, а чертовски великолепен. Он боится того, чего мог бы достичь, не удержи он себя тогда. Но Гермиона… — однажды он сказал мне, что она видит его не таким, каков он есть, а таким, каким мечтает, чтобы он стал. И мир для неё куда лучше того, в каком мы живем, и Гарри в нем тоже куда лучше реального Гарри. Думаю, она осознает себя хранительницей всего того лучшего, что есть в нем. Она защищает его — не от мира, а от него самого… Я понятно говорю?
Джинни неожиданно осознала, что сидит и не сводит с Драко глаз.
— Боюсь, что да, — кивнула она.
— Но это как обоюдоострый меч, — продолжил Драко и взглянул на нее, их взгляды встретились. — Поскольку чем больше он чувствует, что не является тем человеком, каким она его считает, тем больше боится, что никогда таким не станет, и однажды она поймет это и бросит его. И заберет у него не только себя — что само по себе почти убьет его — но и это свое видение «лучшего Гарри», каким он всегда хотел быть. А это сделает то, на что не способен даже Вольдеморт.
— И что же?
— Уничтожит его, — он рассеянно поправил выбившуюся из ее прически прядку. — Он думает, что может быть совершенным — только совершенным. Или никаким. И не понимает, что все мы должны преодолевать что-то плохое внутри себя, чтобы стать такими, какими хотим, от чего-то отказываться — и мы разочаровываем тех, кого любим. Ведь все зависит только от меры твоей любви, и иногда это может и не случиться — ты должен осознать, что без этих людей ты пустое место, и…
— Мы все еще говорим о Гарри? — тихо спросила Джинни.
Како-то мгновение Драко сидел молча и смотрел на нее — нежно, ласково, но тут же его глаза стали прежними, спокойными, словно кто-то захлопнул ставни, и он отшатнулся от нее.
— Прости. Я бредил. Сама понимаешь — кровопотеря. Ну, или еще что-то…
— Нет, — возразила она и потянулась ладонью к его руке, однако на полпути передумала и уронила ее на свое колено, — ты вовсе не бредил, твои слова вполне осмысленны, и я рада — я так волновалась о Гарри и Гермионе и…
— Тебе не стоит беспокоиться. Это твой Святочный Бал, и ты должна получать удовольствие от этой ночи.
Ей хотелось сказать, что она очень даже довольна, и эти несколько мгновений с ним в этой холодной ночи, наполненной горечью и ароматом роз, — лучшие за последние месяцы; ей хотелось сказать, что любит, когда он говорит с ней — как никто другой: словно не существует вопроса, перед которым бы она дрогнула, отказавшись докопаться до истины. В его словах никогда не было ни лести, ни покровительства — никогда, даже если он хотел напакостить.
— Ты хочешь, чтобы я ушла?
— Нет, но ты должна, — он смотрел в сторону, — Иди и красуйся с Симусом. Я от этого не умру.