Доверие
Шрифт:
И это все решило. Если бы дверь открылась, Чжуэр без колебаний низложил бы незадачливую власть и старался бы потом не вспоминать о своей минутной слабости, ибо настоящая власть - в глубине души он знал это точно, - как бы ей по-человечески ни приходилось плохо, должна зависеть лишь от себя.
Но дверь не открылась.
– Поторопитесь с кораблем, - приказал динамик.
– Если он погибнет, это будет на вашей совести.
– Есть, - ответил Чжуэр.
Я ненавижу вас, Ринальдо, думал Мэлор, зябко ежась у громадного, залитого трепещущими радугами индикаторов пульта. Засунул под мышки холодные влажные ладони. Будьте вы прокляты. Из-за вас я стал лгуном; теперь - насильником; завтра, возможно, - убийцей. И вы ни малейшего выхода не оставили мне. Потому что справиться с подонками, что там ни говори, можно только их оружием. Ведь подействовало, подействовало!
Погибну я или нет, но все откроется и Ринальдо будут судить. Судить. Если только он не окажется сумасшедшим.
Хорошо, если бы он оказался сумасшедшим...
Как еще объяснить, что он просто не пожелал спасти Землю от взрыва Солнца?
Если я погибну, Бекки с кем-нибудь другим будет кормить пингвинов с рук...
Вот как надо делать дела, с хищным восхищением думал Чжуэр, быстро и энергично шагая к транспортному узлу. Парень сработал ювелирно. Ударное применение монополии на информацию, доходчивая сильная угроза и четкое распоряжение. Шантаж и диктат. Я давно подозревал, что это эффективнее всего. Теперь поработаем. Жаль, моему старику так и не хватило смелости.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. РЕЗУЛЬТАТ
РИНАЛЬДО
– Получено радио с Меркурия на ваше имя.
– Читайте, голубчик, - устало сказал Ринальдо, с трудом скрывая необъяснимую, но непреоборимую неприязнь, - он так и не смог привыкнуть к новому секретарю.
– Зашифровано вашим шифром, - сказал Варош.
– Хорошо. Давайте.
Он поставил на стол опустевшую чашку, на дне которой вздрагивали лоснящиеся крупные капли. Он только что ознакомился с сообщением экологов: динамическое ограждение прорвано северо-западнее Огненной Земли - под угрозой Галапагосы и чилийское побережье. Он только что ознакомился с ответом астрофизиков, чисто теоретическая задача отсечения Солнца от нейтринного фона была решена, и решение оказалось фатальным: нужна энергия, равная полной энергии звезды по меньшей мере класса Солнца; такую энергию в Солнечной системе просто неоткуда взять, в ней лишь одна звезда, само Солнце. На плане Мэлора можно ставить крест.
Хорошо. Мы вывезем десять миллиардов. Пусть даже двенадцать. Пусть даже - кровь из носу - двенадцать с половиной. Но что будет с их душами там, когда они узнают все? Легче всего отмахнуться: это их проблемы, нам бы разобраться со своими, с тем, что навалилось сейчас, а уж души, понимаете ли, - пусть спасибо скажут, что живы остались, и не киснут, вот и все души. Но...
Если у них снова возникнет какая-то трудность, которая потребует общих усилий?
Доделывать, переделывать, начинать сначала нам придется еще не раз...
Но когда мы решаем, будто переделывать уже не придется, и то, что делается сейчас, - совершенно правильно на все времена, нужно лишь делать скорее и лучше, тогда мы предпочитаем исключительно веру. Так быстрее, легче, необременительнее. Кажется, что это в интересах всех - не дать делу утонуть в досужих спорах; споры же в такие времена всегда почему-то называют досужими, наверное, из страха оказаться не в состоянии убедить оппонентов в своей правоте. Так, вдобавок, и людям здоровее: общая вера упрощает и соединяет, а личные раздумья - усложняют и разъединяют, и нужно на порядок больше доброты, терпимости, понимания, чтобы сохранить способность к общению; куда проще дать отстричь себе две трети человеческого мозга и этим застраховаться от угрозы человеческого одиночества. Но когда приходит неизбежное время начинать сначала и переделывать, тот, кто раньше просто верил, теперь так же просто не верит - и он уж пальцем о палец не ударит. И уже сам спровоцирует следующий шаг в ад - нарастание принуждения. На которое так сетует потом. И вместо того чтобы следить за точным соблюдением наилучшей меры, следить сообща, одни все силы отдают тому, чтобы заставлять, а другие - тому, чтобы уклоняться. А когда мера оказывается пройденной и начинается сопротивление и распад всей социальной структуры, заставляющие принимают их за сопротивление и саботаж уклоняющихся. И по привычке отвечают механическим, бездумным усилением давления. И так вместе влетают в следующий кризис.
Что же будет с ними там, на Терре? Кто и как сумеет их объединить?
Надо верить, верить... надо верить, любить беззаветно, видеть солнце порой предрассветной...
Солнце.
Он вспомнил о полученной депеше. Что там еще о Солнце?
"В течение
последней недели наблюдалось замирание процесса, совершенно необъяснимое в рамках всех существующих теорий. Мы не сообщали об этом, сомневаясь в точности замеров, но вчерашние и сегодняшние данные в корне меняют всю картину. Мы не беремся пока ничего интерпретировать, хотя между собой, разумеется, пытались это делать, и не можем строить какие-либо прогнозы, но на данный момент процесс совершенно прекратился. Солнце совершенно стабильно. Мы отнюдь не уверены, что это - навсегда, поскольку после происшедшего мы вообще ни в чем не можем быть уверены, но на данный момент угрозы нет никакой и Солнце совершенно стабильно. Волчек, Кабурая, Армстронг".Это была последняя шифрограмма в жизни Ринальдо. Он перечитывал ее раз за разом, пытаясь понять умом, а сердце все поняло сразу и догадалось, что больше ему незачем биться; свет гас неудержимо, воздух стал твердым и холодной стеной стоял напротив, поодаль. Потом мир отвалилвя от Ринальдо, как шелуха.
Чари оторвала губы от его руки, мертво лежавшей поверх простыни, серой и чуть влажной руки, поросшей мелким серым волосом, исхлестанной синими рубцами вен. Веки Ринальдо затрепетали и замерли вновь, туго обтянув глазные яблоки. На виске медленно колыхалась жила, высоко горбясь над кожей. И Чари вновь припала к руке; один из бесчисленных проводов, шедших к Ринальдо, зацепился за ее локоть - врач молча отвел провод в сторону. Ринальдо лежал, как в паутине, паутина мерно гудела, что-то булькало, и переливалось, и щелкало, и едва слышно шелестело, но он умирал.
Не умирай, думала Чари, исступленно втискиваясь широко открытым ртом в холодную дряблую кожу. Я никуда больше не уйду! Я поняла: о тебе надо заботиться. Я перекрашу волосы, честное слово, сделаю в точности как у мамы, ты представь только: скандинавская блондинка, но смуглая, с персидскими глазами и ртом; все будут оборачиваться. Я опять надену тот голубой шарф, помнишь? Он тебе нравился, ты все время на него смотрел! Ты даже не представляешь, что девчонка может быть такой заботливой! Хочешь, я рожу тебе ребенка, у тебя будут наконец свои дети. Мы уедем, поселимся на берегу чистого теплого моря, вы будете гулять у прибоя, играть, пугать чаек, сидящих на камнях, он будет передразнивать их крики, а ты будешь негромко смеяться, а я буду ждать вас и готовить окрошку... и через пять лет, ну, через десять - ты отдохнешь, ты перестанешь страдать и станешь как все. Ну почувствуй же меня, я молодая! Я люблю, люблю, люблю! Не представляешь, как люблю!
Спасибо, отвечала ей дряблая кожа. Но моря...
Не смей умирать, думала Айрис. Ты всегда был полным, чудовищным эгоистом, так хоть раз подумай обо мне, и так я ничего уже не стою. Как жить, если уйдет единственный, в ком само мое существование порождало чувство - пусть чувство боли, все равно чувство; мне же совсем не для чего станет жить, не умирай, не смей, я отдам тебе его дочь, так и быть, пусть дурит, это ненадолго у нее, стоит только посмотреть на тебя, заморыша, и поймешь, что это ненадолго у нее, но ты будешь бывать у нас, жить у нас, жить с ней, пока ей не опротивеешь, жить с ней - но обо мне... Давай теперь так, и нам опять будет сладко-больно. Она льнула взглядом к синим присохшим векам, гипнотизировала, кричала...
Нет, отвечали ей присохшие веки.
Не смей грубить мне, кричала Айрис. С каких это пор у тебя вошло в привычку умирать при мне, да еще говорить колкости при этом? Ты что, забыл, что всю жизнь меня безнадежно любишь?
Не забыл, отвечали присохшие веки.
Послушайте, растерянно говорил Астахов, уставясь в узкое, запрокинутое, изъеденное тенями лицо. Вы не имеете права. Еще масса дел. Да ничего еще не кончилось! Все только начинается, а вы - бросаете дела. Я-то ведь не знаю, что делать с океанами! Там же кошмар что творится! Разве до отдыха сейчас?
Я тоже не знаю, что с ними делать, отвечало ему запрокинутое лицо.
Но я же действительно не знаю! И никто не знает! Очнитесь, подумайте. Хоть пару слов, хоть намек, а там - уж как хотите, правда. У меня не хватит духу, а ведь это самое главное. Я же... Ринальдо! Я же слабый!
Хорошо бы, если так, сказал Ринальдо. Хватит с нас сильных.
И больше с ним никого не было.
Синий холм на виске пугающе вздулся, замер, затрепетал, а затем медленно опал и перестал шевелиться. Секунду все стояли неподвижно. Потом врач молча взглянул на часы и пошел по кругу, снимая контакты, отдирая присоски. На экране осциллографа сияла узкая, как лезвие, тонкая и неподвижная линия - мимоходом врач щелкнул тумблером, и экран погас.