Чтение онлайн

В голове вдруг появились мысли о прошлых из прогулках, где весёлый юноша, с гитарой наперевес так же бежал куда-то вперед, а она старалась не отставать. В тот день, одев дурацкие босоножки, чтобы казаться для него привлекательнее, Лена набила больные мозоли. Обратно Питер со вселенской заботливостью нес её на руках до самого дома, через три квартала, ни разу не пожаловавшись на усталость... А сейчас! Девушка разозлилась на себя, на то, что ещё видит в нем того любимого, самого красивого, мальчика на свете.

— Остановись! — рявкнул мужчина, опустив руку на колени, он не мог никак отдышаться, и злился, бесконечно злился на самого себя и свою беспомощность.

Лена остановилась, резко обернувшись. На её глазах блестели не то от злости, не то от чего-то другого. Она смотрела на него — согнувшегося, задыхающегося, жалкого — и в груди всё перекосилось от этой чудовищной разницы между прошлым и настоящим.

— Смотри, — сказала она тихо, но так, что каждое слово било, как хлыст. — Вот он, результат. Ты не можешь пройти и километра. Ты не можешь догнать даже меня. Куда ты бежал тогда, а? Помнишь? Целых три квартала с дополнительными грузом на руках. А сейчас пустой, а еле ноги волочишь.

Он выпрямился, лицо исказила гримаса боли и ярости.

— Заткнись! Просто

заткнись! Ты не знаешь ничего!

— Я знаю, что вижу! Я вижу развалину! И знаешь что самое противное? — её голос сорвался. — Я до сих пор вижу в тебе того мальчика! Того, который нёс меня на руках! И я ненавижу себя за это! Потому что его больше нет! Его убил вот этот... этот жалкий, слабый, вечно ноющий человек, который жалеет себя больше, чем кто-либо когда-либо пожалеет его!

Она кричала. Прохожие оборачивались. Её прорвало. Прорвало всё: и ярость за вчерашний срыв, и отчаяние от руин собственной жизни, и эта дурацкая, неистребимая, предательская ностальгия.

Питер слушал её, и краска стыда заливала его лицо. Но под ней клокотало что-то другое. Не защитная злоба, а что-то первобытное, оскорблённое. Она ударила в самое больное — в память о том, кем он был. В его собственную, давно похороненную гордость.

— Ты закончила? — его голос стал низким, опасным. Он выпрямился во весь рост, всё ещё бледный и трясущийся, но в его позе появилась твёрдость. — Хорошо. Ты хочешь того мальчика? Его нет. Он сдох. Остался я. И если я такой жалкий и слабый, то почему ты до сих пор здесь, а? Почему не свалила с твоим драгоценным контрактом в кармане? Могла ведь уже всё устроить и уехать!

Они стояли друг напротив друга посреди парка, как два враждующих острова, а между ними бушевало море старой боли, нового гнева и чего-то невысказанного.

— Потому что я дала слово! — выкрикнула она в ответ. — И я ненавижу себя за это тоже! За то, что не могу просто взять и уйти, когда ты сам, с таким удовольствием, роешь себе могилу!

— Так уйди! Никто не держит!

— НЕТ!

Этот крик вырвался у неё непроизвольно, отчаянно и искренне. Она замолчала, сама испугавшись своей реакции. Она тяжело дышала, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони.

Питер смотрел на неё, и гнев в его глазах понемногу стал уступать место изумлению, а затем — горькому, сложному пониманию. Он видел её боль. Такую же настоящую, как и его собственная.

— Значит, вот как, — медленно произнёс он. — Мы оба в ловушке. Ты — в ловушке своего слова и своей... честности, что ли. А я... — он усмехнулся, — в ловушке этого. — Он сделал широкий жест, включающий в себя и его трясущиеся руки, и весь парк, и, казалось, всю его жизнь.

Он сделал шаг к ближайшей скамейке и тяжело опустился на неё.

— Ладно, — сказал он, глядя перед собой. — Хватит бегать. Буквально. И кричать. Сядь.

Лена колебалась секунду, затем, всё ещё вся на взводе, опустилась на противоположный конец скамьи, максимально далеко от него. Между ними лежала целая пропасть молчания, но оно было уже другого качества — не враждебное, а усталое, опустошённое.

— Я не бросил тебя тогда, — вдруг тихо сказал Питер, не глядя на неё. — Не в том смысле, в котором ты думаешь. Мне позвонили... насчёт брата. Первый приступ. Родители были за границей, всё рухнуло на меня. Мне пришлось экстренно уезжать, взять на себя всё... А потом... я не знал, что писать. Как объяснить, что моя жизнь превратилась в кошмар, в какую-то чужую жизнь, где нет места... гитарам и прогулкам. Мне казалось, легче просто... оборвать. Чтобы не отравлять тебе жизнь этим своим адом.

Он говорил это не как оправдание. А как констатацию факта. Как диагноз.

Лена слушала, не двигаясь. Ветер шевелил её волосы.

— Ты мог просто сказать, — прошептала она. — Я бы поняла.

— Я и сам не понимал, что происходит, — он качнул головой. — А потом... привык. Привык всё глушить. Сначала работой, страхом за брата, потом... этим. Потому что когда пьёшь, не так страшно. Не так больно. И чувствуешь себя хоть немножко... не беспомощным.

Он наконец посмотрел на неё. Его глаза были чистыми, без алкогольной мути, но полными такой глубинной усталости, что ей стало физически больно.

— Я не прошу жалости. Ты права. Я жалею себя. Это легче всего. Но сегодня... когда ты сказала про того мальчика... — он замолчал, сглотнув. — Мне стало... стыдно. Не перед тобой. Перед ним. Он бы меня презирал.

Он поднялся со скамьи, всё ещё шатаясь, но уже более уверенно.

— Так что давай. Скажи, что делать дальше. Твой план. Без сцен и угроз. Просто... скажи. Я попробую.

Лена смотрела на него. На этого сломленного, признавшего своё поражение человека, в котором вдруг проглянул призрак той самой силы, что когда-то нёс её на руках. Она кивнула, и голос её стал более спокойным, профессиональным.

— Хорошо. Первое. Идём обратно, медленно. Второе. Дома — регидратация. Не кофе, а вода, электролиты. Третье. Лёгкая еда. Четвёртое. Сон по режиму. Завтра — к терапевту, мне нужно видеть твои анализы. И психолог. Не обсуждается.

Он слушал, кивая. Потом спросил:

— А ты?

— Что «я»?

— Останешься? На диване? В гостевой? Как... надзиратель?

В его голосе не было вызова. Был вопрос.

Лена вздохнула.

— Да. На время. Пока не удостоверюсь, что ты не свалишься в пропасть при первом же стрессе. Пока... пока не появится хоть какая-то уверенность.

Он снова кивнул.

— Ладно. Пошли.

Они пошли обратно, медленно, молча. Но тишина между ними теперь была не враждебной, а хрупкой, новой, как тонкий лёд на луже после оттепели. Они оба знали, что он может треснуть в любой момент. Но пока они шли по нему вместе. Осторожно, шаг за шагом.

Лена и Питер шли обратно из парка, когда Питер вдруг снова заговорил: — Давай заглянем в магазин, — предложил он останавливаясь возле супермаркета, Лена недовольно покосилась, — Не для того, о чем ты подумала, ты же сказала что нужна еда, в моем холодильнике её нет, и там прохладно. Девушка согласилась, они зашли в супермаркет и занялись набором продуктовой корзины, Лена знала чем кормить, она знала как это готовить, а Питер довольствовался тем, что в магазине работал кондиционер. Он увлечённо брал продукты, которые на вид казались ему вкусными: красная полусоленая рыба, шоколадные конфеты, гора мандаринов и много другое. — Ты как ребенок, — покачала головой девушка, но не стала ничего выкладывать, — Понесёшь самые тяжёлые пакеты! Дополнительная физическая нагрузка.

Он не стал спорить. Кивнул, взял два самых набитых пакета, почувствовав, как напрягаются ослабевшие мышцы. Пакеты были тяжёлыми, по-настоящему. Не как бутылки, которые он поднимал тысячу раз. Это был другой вес. Вес нормальной жизни, к которой он давно не прикасался. Они шли обратно уже не так быстро, но и не в гробовом молчании. Питер отдувался под ношей, и это, как ни странно, отвлекало от желания схватиться за виски. Физический дискомфорт был проще душевного. — Конфеты... это перебор, — процедила Лена, неся свой пакет с кашами, куриной грудкой и овощами. — Ты сказала — еда. Это еда, — ухмыльнулся он, но ухмылка получилась слабой. — Мозгу нужна глюкоза. Для... восстановления. — Мозгу нужно много чего, но в первую очередь — кислород и отсутствие нейротоксинов. А глюкозу он получит из нормальных углеводов. Он фыркнул, но промолчал. Ему даже нравилось, что она спорила о таких бытовых мелочах. Это было нормально. По-человечески. Вернувшись в квартиру, они разложили покупки. Лена сразу приступила к делу: поставила греться воду, начала готовить какой-то простой куриный бульон с зеленью, резала овощи. Её движения на кухне были такими же уверенными и точными. Питер стоял в дверях, наблюдая. Ему было неловко. Он чувствовал себя лишним на своей же кухне. — Может, помочь? — Можешь накрыть на стол. Два прибора. И принеси воды. Он послушно выполнил. Процесс был простым, почти ритуальным. Разложить салфетки, поставить тарелки, стаканы. Просто. Но от этого пахнущего едой ожидания что-то сжималось у него в груди — что-то тёплое и одновременно болезненное, как отсиженная нога. Они ели молча. Бульон был горячим, лёгким. Питер съел всю тарелку, к своему удивлению. Потом Лена заставила его выпить стакан воды с регидроном. На вкус было отвратительно, но он выпил, скривившись. — Теперь отдых. Или сон, если получится, — сказала она, убирая со стола. — Я займу гостевую. — Лена, — остановил он её, когда она уже направлялась к комнате. Она обернулась, ожидая новых претензий. — Спасибо. За... за то, что не свалила. Даже из-за контракта. Она замерла на секунду, потом кивнула, коротко и как-то сухо. — Не за что. Это моя работа. Но когда дверь в гостевую комнату закрылась, она прислонилась к ней спиной и закрыла глаза. Его слова «не свалила» отозвались в ней странным эхом. Потому что это была правда — не вся, но важная её часть. Контракт был причиной, но не единственной. Было что-то ещё. Что-то, связанное с памятью о его руках, несущих её по асфальту, и с яростью от того, как эти же руки теперь тряслись, поднося бутылку ко рту. В гостиной Питер сидел на чистом диване, смотрел на пустой, сияющий столик и впервые за долгие годы думал не о том, как бы забыться, а о том, что будет завтра. И мысль о завтрашнем дне вызывала не панику, а глухую, усталую решимость. Потому что за стеной был кто-то, кто в него поверил. Пусть из самых корыстных побуждений. Но поверил достаточно, чтобы остаться. *** Питер на удивление хорошо спал, видимо усталость дала своё. Утром он вышел на балкон и закурил, наблюдая, как просыпается город, как все спешат на работу. Сигарета...вторая. Тут мужчина услышал, как дверь гостевой комнаты открылась, и он выглянул с балкона: — Доброе утро, — брякнул Питер неосознанно, девушка удивленно обернулась. — Фу, — она зажала нос от запах табака, — Ещё бы ты курил поменьше, утро было бы еще добрее. Лена прошла на кухню, её лицо выражало явное отвращение. Питер затушил сигарету, чувствуя внезапный прилив вины — как будто испортил что-то только что начавшее налаживаться. — Кофе будешь? — спросил он, следуя за ней. — Чай. Зеленый. И завтрак. Белковый. Яйца, например, — она открыла холодильник, оценивая запасы. — И сигареты — это следующий пункт после алкоголя. Ты травишь легкие, которые и так еле дышат после всех твоих экспериментов над собой. Он хотел было огрызнуться, что это его дело, но вспомнил вчерашний разговор на скамейке. Вспомнил стыд. И просто вздохнул. — Ладно. Попробую сократить. — Не «попробую». Или ты сокращаешь, или я буду считать каждый окурок и вычитать его из твоей доли прогулок. Режим, Питер. Он работает, только если соблюдать все пункты. Она говорила сухо, по-деловому, но в её тоне не было вчерашней ярости. Была усталая настойчивость. Как будто они оба устали от войны и перешли к переговорам с чёткими условиями. Пока она готовила завтрак, Питер сел на барный стул у кухонного острова и наблюдал. Солнечный луч падал на её руки, ловко отделявшие желток от белка. Он вдруг осознал, как давно он не видел простого утреннего ритуала, в котором участвовал бы ещё кто-то. — Ты на сегодня к терапевту записала? — спросил он. — На 11. Ты поедешь со мной. Без вариантов. — Боюсь, — признался он неожиданно для себя. — Боишься услышать правду? — Боюсь, что она будет настолько плохой, что... что не будет смысла стараться. Лена остановилась, положила нож и посмотрела на него. — Правда уже перед тобой. Ты еле ходишь, у тебя трясутся руки, ты не можешь бежать. Медицинские анализы — это просто цифры. Констатация факта. Они не сделают тебя здоровее или больнее. Они просто покажут, с чего мы начинаем. Как карта местности для восхождения. Да, на ней будут обрывы. Но будут и тропы. Он молча кивнул, принимая эту логику. Это была логика хирурга: оценить повреждения, а затем их исправлять. Без лишних эмоций. Позавтракав (он съел всё, что ему положили, хотя яичница казалась безвкусной после месяцев острой и солёной закуски), они отправились в клинику. В кабинете терапевта Питер чувствовал себя как на экзамене, на котором заранее знаешь, что провалился. Врач, немолодой мужчина с усталыми глазами, задавал вопросы, щупал печень, слушал лёгкие, качал головой. Лена стояла рядом, как суровый адвокат, задавая уточняющие вопросы на медицинском языке, который Питер понимал лишь наполовину. — Печень увеличена, — констатировал терапевт. — Давление скачет. Общее состояние... истощение. Молодой человек, вам повезло, что у вас такой... настойчивый друг. — Он кивнул в сторону Лены. — Начинайте с диеты, щадящих нагрузок. И, само собой, полный отказ от алкоголя. Ни капли. Ни на праздники, ни «для сугреву». Никаких компромиссов. Иначе следующая остановка — не мой кабинет. Он выписал направления на кучу анализов. Питер смотрел на длинный список, и у него снова сжалось внутри. Это было осязаемое, бумажное доказательство его разрушения. Выйдя из кабинета, он молчал, сжимая в руке бумажки. — Что, страшно? — спросила Лена, когда они сели в такси. — Да, — честно ответил он. — Это как... официальный диагноз твоей никчёмности. — Это диагноз болезни, — поправила она резко. — Болезни, которую можно лечить. Ты не никчёмный. Ты — болен. И сейчас мы начинаем лечение. Она не стала его утешать. Но в её словах была чёткая схема действий: болезнь — диагноз — лечение. Это было понятнее, чем абстрактные «возьми себя в руки».