Дочь Голубых гор
Шрифт:
Ни девочек, ни взрослых женщин не было видно.
Кажак уже приближался к самому большому шатру, когда навстречу ему на бурой лошади с крепкой холкой выехал его хозяин. Оба мужчины зычно приветствовали друг друга, одновременно спешились и в обнимку вошли в шатер.
Эпона лишь мельком видела вождя скифского кочевья и не могла определить его возраст. У всех кочевников лица были одинаково выдублены солнцем, ветром и суровыми зимами, поэтому молодежь почти не отличалась от стариков. И у всех были морщинки вокруг глаз, неизбежно появляющиеся от постоянного вглядывания в степные дали. Облачен был вождь в алые, цвета подсыхающей крови шаровары, вместо обычной войлочной шапки он
Один за другим подходили другие жители кочевья, приветствуя хорошо знакомых им Дасадаса и Аксинью, и скоро скифы были окружены друзьями. Но никто не подошел к Эпоне. Она одиноко сидела на лошади, облаченная в свою медвежью шкуру. Никто не заговаривал с ней. Никто не говорил о ней. Все только смотрели на нее и ждали.
Из шатра, сопровождаемый своим другом-вождем, вышел Кажак. Кажак громко, с дружеской любовью дважды повторил имя вождя: «Потор, Потор!», после чего оба мужчины похлопали друг друга по спине. Потор уже хотел было пригласить в шатер всех спутников Кажака, но тут вдруг увидел одинокую фигуру, восседающую на темно-рыжем коне.
И это была женщина. С желтыми волосами и неприкрытым лицом!
Он воззвал к какому-то божеству или духу и сделал знак, ограждающий от всех бед.
– Это кельтская женщина, – поспешил объяснить Кажак. – Я привез ее из страны добытчиков соли, далеко отсюда, за много-много дней езды. Эта женщина – настоящее сокровище. Дороже золота.
Потор сделал шаг назад.
– Ты, видно, сошел с ума, Кажак, – с сожалением сказал он.
– Нет, нет, это странная история, но, когда ты выслушаешь ее, тебе все станет понятно. Мы посидим с тобой, поедим и выпьем, и я все объясню.
Потор все еще был в замешательстве.
– Женщина… верхом на лошади? – Он не мог поверить своим глазам.
– Она заслужила это.
– Расскажи обо всем, – решил вождь. – Прямо сейчас. – Он зашел в шатер, и Кажак, сделав знак своим людям, чтобы они присоединились к нему, последовал за ним.
Кусок войлока, заменявший дверь, тут же опустился.
Эпона чувствовала, что на нее смотрят с каждой телеги, из всех кибиток, но едва она поднимала глаза, как все мгновенно скрывались. Странные эти скифы: не разрешают своим женщинам приветствовать путников.
Да и женщины тоже странные: добровольно отказываются от света и воздуха, заточают себя в войлочные и кожаные темницы.
Чтобы хоть чем-нибудь заняться, Эпона спешилась и стала ухаживать за лошадьми. Расседлала их и растерла их спины травой, дала им немного попить из бурдюка. Она заметила, что никто не предложил ей свою помощь.
Из шатра донеслись запахи еды, и в животе у нее заурчало.
Мужчины племени собрались в небольшие группы шагах в пятнадцати-двадцати от нее, разговаривали или ухаживали за своими лошадьми. Истинные скифы, они слезали с лошадей только в случае крайней необходимости. Один из них что-то прокричал, из одной из кибиток поменьше появилась завернутая в одеяла фигура с чашей в руках; сидя на лошади, скиф осушил ее в несколько шумных глотков. Фигура торопливо вернулась в кибитку, лицо ее было скрыто под покрывалом.
Походка была женская.
«Рабыня, – угрюмо подумала Эпона. – Но я не рабыня».
В шатре Потора послышался громкий мужской смех; кто-то играл там на флейте.
Не верилось, что обычно в кочевье царит такое спокойствие. Эпона наблюдала, как мужчины возвращаются к своим стадам, она ожидала, что из кибиток вот-вот появятся женщины, но они так и не появились. Войлочные стены колыхались, видимо, кто-то двигался внутри, иногда она слышала шепот, приглушенные восклицания. Но никто не вышел, чтобы
приветствовать ее.Серый жеребец ткнулся мордой в ее ладонь и мягко вздохнул. Она прижалась лбом к его шее, вдыхая знакомые лошадиные запахи, и у нее отлегло от сердца. Она не одна. У нее есть друг.
Из одного из шатров показалась другая плотно закутанная фигура и подошла к ней с бронзовой чашей искусной фракийской работы, до краев наполненной кислым кобыльим молоком. Она поставила чашу к ногам девушки и поспешно, не говоря ни слова, скрылась.
От кобыльего молока Эпону чуть было не вытошнило. Нет уж, лучше поесть плохо провяленного мяса и черствого хлеба из их запасов. Она вылила содержимое чаши на утоптанную землю и стала рыться в торбе Кажака. Она нашла небольшой мешочек из белой кожи, откуда Кажак время от времени вынимал какую-то травку, которую жевал с очевидным удовольствием. Скифы утверждали, что с помощью этой травки ездок – или его лошадь – может обходиться без воды целых двенадцать дней. Теперь, всеми покинутая, чтобы возместить свою досаду, она решила пожевать этой травки.
Травка сначала показалась ей сухой и горькой, но после того, как, разжеванная, она перемешалась во рту со слюной, у нее обнаружился очень приятный вкус, напоминающий вкус мяты, и Эпона получала от жевания все большее удовольствие. Конечно, ею навряд ли можно заглушить голод и жажду, но она, несомненно, приносит приятное успокоение. Теперь Эпона не так сильно изнывала от жары и от долгого ожидания в пыли, вместе с лошадьми.
Постепенно ею овладела дремота. Она велела своему коню лечь и растянулась рядом с ним, положив голову ему на шею и скрестив ноги, как это делают мужчины. Уж если все так складывается, почему бы не устроиться поудобнее?
То, что за ней наблюдают из всех кибиток, только забавляло ее. «Я свободная женщина, – хотелось ей сказать всем им. – И вольна поступать, как мне заблагорассудится».
Мысленно улыбаясь, она уснула на припеке.
Кажак разбудил ее, ткнув ногой в пятку. Судя по выражению его лица, он был разгневан ее пренебрежением к местным обычаям, но его глаза поблескивали. И Эпона поняла, что ее поведение отнюдь не сердит его и даже втайне забавляет.
Это было невиданное здесь зрелище: женщина, спящая днем по-мужски, положив голову на холку коня. Стыд и срам, будет о чем почесать языки всему племени. Кажак уже слышал, как судачат женщины, обычные женщины, жены других мужчин.
– Мы не будем оставаться здесь на ночь, – сказал он Эпоне. – Вставай, поедем дальше.
Он не приказал ей надеть седла на всех коней, как ожидали наблюдавшие за этой сценой скифы. Каждый из четверых, включая и ее, сделал это сам; затем они уселись все разом, как добрые товарищи, и уехали.
На другой день они увидели несколько групп, которые принадлежали к почитающему лошадей народу: отдельные семьи, перегоняющие небольшие стада, или несколько семей, собравшихся вместе для торгового обмена или совместной починки кибиток. Многие узнавали Кажака и приветствовали его, но он проезжал мимо не останавливаясь. Разговор с Потором взбудоражил его.
Он был озабочен мыслью, удастся ли ему убедить Колексеса и шаманов в том, какое ценное приобретение – Эпона. А он должен их убедить; на его поход возлагались такие большие ожидания, а он вернулся с такой небольшой добычей. Несколько великолепных кельтских мечей и кинжалов и эта девушка – вот и все, чем он может оправдать свое долгое отсутствие и потерю стольких людей и лошадей.
Когда он попытался объяснить Потору, как сильны в колдовстве кельты, дать понятие о том, какое ценное сокровище – Эпона, его собеседник выразил сомнение.