Добронега
Шрифт:
Князь показал грамоту послу, ткнув пальцем в нужное место.
— Так?
— Так.
— Что ж мы князю киевскому на это ответим? — обратился Ярослав к новгородцам, комически изображая задумчивость. — Жалко киевлян, конечно. Похудеют ведь.
Новгородцы неуверенно захихикали.
— Ну, — размышлял вслух князь, — киевлян жалко, но самих себя все-таки жальче. А посему…
Он в два движения порвал грамоту и небрежно бросил обрывки на землю.
— Таков наш ответ. Но ведь этого мало. Князь киевский может неправильно понять нас, людей простых, особенно если объяснять вы ему будете сложно. Так чтобы
Он вынул из-за пазухи другую грамоту.
Эка он все просчитал, подумал Хелье. Хорош конунг Ярислиф, хорош. Я вот стою рядом с ним, со свердом в руке, и выгляжу — глупее не придумаешь. Может, зарубить одного из посланцев? Можно и самого конунга, но он должен сперва жениться на дуре Ингегерд.
— Эта грамота вменяет нам платить Киеву то, что мы ему все это время платили. Двадцать тысяч сапов. И платили бы дальше, а только обидел нас князь киевский. Не хочет он с нами дружить. Холопами своими нас мнит. Так чтобы больше не мнил…
И Ярослав порвал и эту грамоту.
Новгородцы восхищенно ахнули, а дружина посерьезнела.
— Счастливого пути, — пожелал Ярослав послам. — На вашем месте я бы поторопился. Завтра утром пошлем мы гонцов по всем хувудвагам Земли Новгородской, оповещать города и веси, и народ честной, что законы киевские не распространяются на нас боле. И ежели киевский гонец в добром коне нуждается, то не может он брать себе коня даром, ссылаясь на Закон Олегов, а должен он платить столько, сколько спросят у него коня оного содержатели. А ежели, в силу упрямства своего, заберет гонец коня силою, то будет он преследуем, ловим, и наказан по законам новгородским как конокрад, а конокрадам в Новгороде полагается в кипятке быть сваренными.
Только теперь осознали полностью новгородцы, что сделал князь. Стараясь сохранять бодрый вид, они расступились в стороны, пропуская киевских послов.
— Хорошо ли мое доказательство, новгородцы? — спросил князь серьезно.
Ответили ему не сразу.
— Да, хорошо, — сказал наконец знакомый Хелье голос.
— Поняли ли вы, на что мы вместе идем?
Новгородцы застеснялись отвечать.
— Я за вас, новгородцы, жизнь отдам, — заверил Ярослав. — А только вот что. Ежели усомнитесь вы хоть раз, да помедлите, буду я считать себя от обещаний свободным, и уеду с дружиной и варангами в Швецию, и пусть Владимир делает с вами все, что сочтет нужным.
У Хелье начала потеть ладонь. Последнее дело — потная ладонь на рукояти.
— Но верю я, новгородцы! Верю! Верю, что люди вы храбрые, добрые, и, главное, честные. Сказавши раз, переговаривать не будете. Идите же пока что по делам своим и да будет с вами Бог.
Обернувшись к Хелье, Ярослав добавил тихо, прозаическим тоном:
— Сверд ратнику отдай, с собой не неси.
Ратник подался вперед, и Хелье нерешительно протянул ему оружие. Князь, усмехнувшись, повернулся к Хелье спиной. До этого, очевидно на всякий случай, не поворачивался, машинально отметил Хелье.
Выходя из ворот с остальными новгородцами, Хелье прикидывал, что ему делать дальше. Возвращаться на торг? В крог? Бежать из города? Без сверда, в купеческой одеже, Хелье чувствовал себя беззащитным.
Его хлопали по плечу и спрашивали, где он так научился махать свердом, и смеялись нервно. Он отвечал машинально, не обращая внимания
на смысл слов, ища глазами — ладью? коня? Наездник он был никудышный, навигатор, как недавно выяснилось, плохой. Держась середины улицы, стараясь оставаться в логическом центре толпы, идущей к торгу, Хелье прекрасно понимал, что за ним следят, и следят давно, с того момента, как он присоединился к толпе, шествующей в Готский Двор.Торг одним махом превратился в расширенное вече. Новости обсуждались горячо, предложения выдвигались непрерывно. Стоит ли верить князю? Да. Соединил князь с нами свою судьбу. Что же теперь будет? Не будем платить Киеву. Это хорошо. Не платить всегда лучше, чем платить. Но Владимир может придти с ратью. Да. И что тогда? Будем драться, где живем. Он нас всех в землю вобьет. Не вобьет — мы ему нужны живыми и платящими. В крайнем случае, если не выстоим, будем платить, как раньше.
К Хелье подходили, как к человеку, державшему острие сверда в непосредственной близости от ярославовой шеи. Ему задавали вопросы. Его благодарили. Его хвалили.
К пристани подошла ладья, за ней вторая. Очень соблазнительно выглядели несерьезные швартовы. В оружейной лавке напротив поблескивали клинки. Схватить сверд, перерубить швартовы, и отчалить! По течению! Но всего в пятидесяти шагах грозно покачивались на свинцовой пологой волне Волхова княжеские драккары. Несколько взмахов весел, один крепкий порыв ветра в парус, и киль драккара протаранивает насквозь жалкую купеческую скорлупку.
Захочет ли князь выяснить, кто Хелье на самом деле? Хорошо бы, если так. Тогда бояться нечего. А вдруг не поверит? А вдруг решит, что я и вправду подослан? Что я спьен, либо убийца? А если уже решил?
Ну, если уже решил, то после того, как подосланный падает за борт, в спину ему с драккара летит легкое но прочное копье дружинника.
Глупое какое положение, хорла.
Часа три провел Хелье на торге, слоняясь между лавками и следя, чтобы вокруг было людно. Но солнце клонилось к закату, и постепенно торг начал пустеть. Сперва пекари, а за ними торговцы квасом и пивом, погрузили пустую тару на повозки. Затем торговцы сукном, все еще обсуждая княжеское решение, разошлись по домам, заперев лавки. Тут уж и все остальные начали складывать и прятать утварь.
Хелье шагнул к оружейной лавке.
— Не одолжишь ли сверд до завтра, добрый человек? — спросил он хозяина.
— Я бы и рад, парень, — ответил хозяин, — но у меня очень строгий учет и плохая память. Ежели чего не учту — забуду, и тогда все пойдет прахом. Прости уж.
Хелье повернулся и пошел по протоптанному вдоль реки тракту по направлению к Евлампиеву Крогу. Ждать пришлось недолго. За первым же поворотом ему навстречу вышли четверо ратников.
— Сам пойдешь, — спросил один из них, — или тебя волочь?
Будь теперь июль, Хелье бы попытался — пробежать десять шагов до воды, прыгнуть, и проплыть под водой столько, сколько смог бы, а там — пусть стреляют. Но был март, и был вечер, и было холодно, и помнилась Балтика. Ратники глядели на него, держа в руках ховреги.
— Сам пойду, — с тоской отозвался Хелье.
Кружным путем они привели его в детинец, втолкнули в какую-то пристройку, сарай, возле терема, захлопнули и заперли дверь.
В углу, успел заметить Хелье, было сено. Ощупью он добрался до сена и сел.