До и после
Шрифт:
Я пихнула его.
— Ты большая, огромная, гигантская задница, знаешь это?
— Как Эзра Линли?
— Хуже. Ты не такой симпатичный.
Кэс схватился за грудь:
— Это ужасная, чудовищная ложь.
— Идем. — Я посмотрела на часы. — Мы опоздаем на урок.
Он снова хлопнул ладонью по груди и остановился как вкопанный посреди коридора.
— Ой, перестань, ты же знаешь, я считаю тебя симпатичным.
Кэс покачал головой, растирая грудь, как будто там нарастала боль.
— Дело не в этом.
— А в чем?
Он поморщился:
— Воспаление хитрости.
Я стукнула его по руке.
— Иди в класс.
—
Я не удержалась от улыбки.
— Иди уже.
3
Каждый день Фостер просыпался в половине шестого утра. Школа начиналась только в восемь, и я все еще не избавилась от летней привычки долго спать, поэтому его утренний шум меня совсем не радовал.
Обычно через несколько минут я проваливалась обратно в сон, но этим утром мои глаза отказывались закрываться. Голова не могла найти удобное положение на подушке. Под одеялом было слишком жарко.
Я отбросила его и перевернулась. В окно дул легкий ветерок, шевеля шторы. Снаружи послышалось шарканье кроссовок по тротуару и легкое дыхание бегуна, миновавшего наш дом. Где-то неподалеку хлопнула дверь автомобиля. Зажужжал блендер.
Фостер делал смузи.
Я застонала. Теперь я точно проснулась.
Я никогда не видела Фостера в пижаме. Он всегда ложился последним, а утром вставал первым и выглядел точно так же, как и предыдущим вечером. Я знаю, что у него должно было быть больше одежды из дома, чем мне казалось, но дело в том, что вся она выглядела одинаково. Все свежие новые футболки, рубашки, джинсы с идеальными складками, которые купила для него моя мама, лежали ненадетыми в ящиках его комода. Меня расстраивало, что он отказывался избавиться от вещей из дома, но еще больше мне было жаль маму, которая — хотя они ни за что не признается — досконально изучила, какую одежду носят дети в телеке и в журналах, чтобы у Фостера было именно то, что нужно. Когда он отказался это носить, она сказала, что это было глупо с ее стороны, ведь конечно же ему хочется самому выбрать свой стиль. Но еще одна поездка в магазин, закончившаяся пустыми руками, сказала сама за себя: у Фостера есть свой стиль, и он потрепанный.
— Хочешь смузи? — спросил Фостер, когда я притащилась на кухню.
— Фостер, сейчас слишком рано включать блендер.
— Знаешь, на Западном побережье только половина четвертого.
— Ты просыпался в половину четвертого, когда жил на Западном побережье?
— Иногда, — сказал он. — Как по-твоему, если встать пораньше, день будет казаться длиннее?
По-моему, в сутках двадцать четыре часа, и никакое раннее пробуждение этого не изменит.
Не дождавшись от меня ответа, Фостер спросил:
— Ты знаешь, какой сегодня день?
— Пятница?
— Ага. А угадай, что происходит по пятницам?
«Будущие революционеры американской науки» объединяют свою умственную энергию, чтобы сдвинуть машину директора на один дюйм влево? Стоп, нет, это было вчера.
— Не знаю.
Фостер вытаращил глаза:
— Ты не знаешь?
— Что происходит по пятницам, Фостер?
Я начала терять терпение. Потом до меня дошло. Но ни за что на свете нечто настолько нормальное не могло исходить от Фостера. Он не мог иметь в виду...
— Футбол!
Я вылупилась на него. Прошло всего три месяца. Я еще столько о нем не знаю.
— Ты любишь футбол?
— Не знаю. Я никогда не был на настоящей игре.
Это больше похоже на правду.
— Тетя Кэти сказала, что ты возьмешь меня с собой.
У мамы есть привычка
назначать меня сопровождающим Фостера без моего ведома. Судя по выражению лица Фостера, мое собственное выдало эти мысли.— Ты возьмешь меня? — спросил он.
— Конечно, — сказала я. А что еще тут скажешь? Теперь все по-другому.
* * *
В Темпл-Стерлинге футбол не является грандиозным событием, как в некоторых городах в Техасе или даже в других районах Флориды, о которых вы могли слышать, где стадионы на двадцать тысяч мест и в день игры жизнь полностью останавливается. Но тем не менее он, несомненно, очень важен. Преданные футбольные болельщики: родители, братья и сестры, тети и дяди мальчиков из команды. Дети вроде меня, не имеющие отношения к футболу, но все же желающие быть частью чего-то. Мужчины, от служащих банка до семидесятилетнего Фреда из «Автосервиса Фреда», которые в прошлом играли за команду, знали ощущение стадиона в пятницу вечером и ходили туда каждую пятницу, чтобы попытаться вернуть частичку прошлого. Футбол — это нечто общее, как общая религия. Мы все верили в тачдауны и филд голы. Всех нас крестили в лучах прожекторов.
Этим вечером я пробиралась через толпу, таща Фостера на буксире. Он цеплялся за мою футболку, пока мы прокладывали путь к пустым местам в дальнем углу трибуны перед очковой зоной.
— Они выглядят как армия, — пробормотал Фостер, и я проследила за его взглядом на трибуны гостей, море синего и золотого.
После того как мы заняли наши места, я осмотрела толпу вокруг. Впереди сидела шумная группа девятиклассников, а за нами разместилась большая компания выпускников, которых я узнала, но ни с кем из них не была особенно дружна. Во времена Джейн между знакомыми и друзьями существовала огромная разница. Друзьям ты можешь раскрыть свои сокровенные чувства и проводить вместе много времени. Знакомому нанесешь визит в течение четверти часа, потому что так положено по этикету.
В наши дни эквивалентом такого пятнадцатиминутного визита было несколько улыбок, взмах рукой и «как дела?», что я и получила от двенадцатиклассников и с готовностью ответила с тем количеством дружелюбия, которое соответствовало случаю, прежде чем вернуться к дальнейшему обозреванию толпы.
Фостер сидел рядом с парочкой готов, которые так тесно переплелись, что было сложно сказать, где чьи конечности, а справа от меня расположился Эмир Зуривич с сигаретой в руках и слегка скучающим выражением лица.
— А я все думал, когда же ты меня заметишь, — сказал он.
Я не много знала об Эмире, только то, что он переехал в Америку всего пару лет назад и уже выучил более крутой сленг и больше ругательств, чем я за свои семнадцать лет.
— Готов к игре? — спросила я, потому что не знала, что еще сказать, но чувствовала, что надо поддержать беседу.
— Готов срубить немного бабла. Я поставил сотню на то, что мы выиграем больше тридцати очков.
— Больше тридцати? Это пять тачдаунов.
Он пожал плечами:
— У Флэт-Лейк команда — дерьмо, а этот парнишка, Эзра, хорош.
— Хорош на пять тачдаунов?
— Ты видела, как он играет?
Все видели, как играет Эзра, и все знали, что он хорош — хорош на пять тачдаунов. Он никогда не упускал передачу. Там, где обычный парень мог пробежать пять ярдов, он пробегал двадцать. Но я вспомнила, как он вел себя в спортзале, его ленивую походку, его «Ты должен был отдать его вбок», и поэтому сказала:
— Он неплох. Ничего особенного.