Чтение онлайн

— Кому же, как не вам, играть на огромных сценах, с вашим темпераментом, голосом?!

— Слонам!

Смотрел еще раз «Каннибалов» [120] .

Так не агитируют.

Рассчитывать московскому театру на то, что здесь всему рады, значит, рассуждать, как Абдулов [121] . Он меня спросил однажды, как мне понравилась его постановка на радио какой-то пьесы. Я говорю:

— Не понравилась. Это примитивно и тебя не достойно. Ты можешь делать талантливые вещи, а делаешь полуфабрикат. Пусть у тебя не получилось бы, мне была бы приятнее даже грубая ошибка, но то, что ты делаешь сейчас, меня оскорбляет. Это не ошибка, это невзыскательность…

— Ты ничего не понимаешь. И вообще я делал это не для таких, как ты.

— А для каких?

— Для Северного полюса, которые прислали мне массу благодарностей.

— А ты думаешь, что получил бы их меньше, если бы делал передачу с полной душой и талантом?!

Зритель, получив впечатление о силе и радости от твоего искусства, неизменно переносит эти качества и на тебя — актера-исполнителя. Поверишь ты в свое искусство, его обязательность, поверит и он.

Сумев передать зрителю, сумев уверить его в радости и силе твоей и его, ты делаешь большое дело в эту трудную годину. Как же нужно следить за собой, каким исключительно порядочным должно быть поведение актера и на сцене и вне ее. Как оскорбит недостойное поведение актера на сцене или в жизни, если зритель привык тебя видеть в облике какого-нибудь великого и дорогого его сердцу человека. А вдруг ты-то его и обманешь.

29/I

ЧИМКЕНТ

«ТРАКТИРЩИЦА»

Спектакль «Трактирщица». Играл с большим удовольствием.

Нет, актеру нужна сцена. Киностудия полного удовлетворения дать не может. Популярность — да; останется документ — да; но вырастить роль или актера может по-настоящему только каждодневный тренаж на публике. В большинстве актер кино пользует приобретенное в театре.

Играл с подъемом. Много нашел нового. Роль улеглась. Начал действовать, слушать, решать. Сразу стало приятнее.

Обладать бы таким воображением, чтобы снять с театра покров серости, которым он окутан, выгнать бы скуку и создать бы праздник в искусстве.

Чем шире, красочней, глубже ощущаешь возможность, чем шире и больше дается возможность и перспектива, тем горше осознавать разрыв с действительным положением вещей в театре…

А пока — бороться с театрализацией. С подменой чувств, дабы не разменяться и сохранить «цельность чувств». Играть так интенсивно, как интенсивно работает мысль утопающего. Тогда театр станет событием, тогда он будет необходим, тогда он будет местом больших потрясений.

19/II

АЛМА-АТА

Столько происходит каждый день, что не только записать не успеваешь, но и не успеваешь точно отнестись к тому или другому…

События и происшествия скачут стремительно.

Какая эпоха!

…Красная Армия движется вперед, несмотря ни на что. Так чувствуется, хотя в газетах лишь общие малозначащие фразы.

25/II

Театр вызывает меня в Чимкент на репетиции «Дундича» [122] . Курский, назначенный на роль, заболел сыпняком. А сегодня получил телеграмму, что 23-го скончался. Хотя фабрика обещает выкроить все возможное, чтобы отпустить меня в театр, но уверен, что ничего не получится. Снимаюсь изо дня в день. Как-то легче при такой работе. На душе спокойней. Не стыдно людям в глаза глядеть. Картину наконец начинают гнать. Хотят павильоны закончить до возможности снимать на натуре.

В роли начал кое-что ощущать. Начинает нащупываться человек. Вот бы поиграть его сначала в театре!

Надо работать… работать…

Люди умирают. Ленинград

в катастрофическом положении.

У Люльки второй раз воспаление легких.

Леша притихла и сникла.

Чтобы работать, нужны громадные усилия. И при этом напряжении горишь вполнакала…

Начинаю сдавать. Устаю сильно. Ломаю себя, но усталость дает знать о себе… Голова тупа, сердце пусто… Гнев переходит в неприязнь, как-то скатываешься к безучастью. Надо мобилизовать себя… Надо найти силы и приобрести «второе дыхание». Это, думаю, первая, хотя и затянувшаяся усталость…

Какой разрыв между желанием и силой — возможностью выполнить. И все-таки «с художника спросится».

С чем придем к победе?

Должны прийти достойно, хоть и с потерями…

8/III

За это время:

Снял несколько павильонов. Работа опять вслепую. Преимущество, которым обладает кино перед театром — то, что в кино актер может сейчас же себя увидеть и выправить ошибки, — здесь утрачено совсем. Режиссер не настроен показывать материал, да и фабрика не располагает пленкой.

Репетиции идут в спорах. Съемки в сплошной нервячке. Режиссер, по обыкновению, не знает, что он хочет. А если знает, что хочет, не может объяснить. Будь он актер, восполнил бы показом, но он не актер. Вот и догадывайся, что ему нужно.

«Это надо веселей. Кхм, кхм… А вот это немного надо мрачности и немного восторга. А если ко всему этому вы добавите легкости, смешанной с сознанием советского человека, то получится то, что я требую».

Есть режиссеры, которые не открывали ни одной книжки Станиславского, но у них есть своя терминология, свой язык. Здесь же ни представления, ни языка. Руководится чем-то отвлеченным, непонятным, седьмым чувством, если есть оно у него. Что, к чему, зачем — не важно, это его не интересует принципиально.

— Мне не важно, что вы там подкладываете и куда подкладываете; важно, чтобы это было весело…

И он имеет смелость пренебрежительно высказываться о Станиславском: «Вот внес путаницу в работу!»

Откуда у них такое пренебрежение, такое самомнение?

Кто им дал право?

Видел материал.

Что-то более похожее на дело. Но нет еще свободы от образа. Рожденного и органичного.

Работать!

Говорил с Завадским.

Тема та же.

Сетовал я на то, что не оправдываем мы своих «броней», что живем и действуем вполнакала. Говорил ему о том, что Русь делает чудеса, что русский человек еще раз покрывает себя великой славой гигантского вдохновения, воплощенного в героических делах, не имеющих примера в героизме будней войны. Что любой эпизод из газет — это тема, событие, жизнь, требующая воплощения в искусстве. Это надо полюбить. Быть достойным претворения этого в сценический образ. Этим надо жить, об этом мечтать, говорить, этим вдохновляться и вдохновлять других, об этом надо творить. Мы часто увлекаемся иноземным как экзотикой своего рода (исключаю классику), и не любим своего, а поэтому ничего не сделаем такого, что было бы достойно нашего времени и чтобы мы стали достойны нашего народа.

Не знаю, достиг ли я цели, удалось ли взволновать его своими думами, увлек ли я его хоть чуть… Не знаю, но из разговора вынес впечатление чего-то незавершенного…

26/III

Сняли мало за это время. Задерживают декорации.

Материал стал поступать лучше. Руководство «успокоилось», стали похваливать.

По слухам, на фронтах дела лучше и даже хорошо. Но в печати ничего нет. Волнует это предельно. От мыслей устаешь…

Голова тяжелая, сердце еще тяжелее, будто оно стало занимать пол груди…

Получил приглашение к И. Савченко в «Бесценную голову», в эпизод «в раю», где я должен буду «исполнять Богдана». Поставил возможность съемки под сомнение, хоть и свой режиссер, хоть Богдан связан с моей физиономией.

Получил приглашение от С. Эйзенштейна на Курбского [123] в картине «Иван Грозный».

9/IV

Сняли наконец «Суд». Копались очень долго.

Радуюсь, что после каждого съемочного дня смотрится материал и режиссер вносит поправки, и все ближе к тому, что мне хочется в роли. Последний съемочный день, по утверждению видевших материал, — лучший.