Чтение онлайн

Тамара пишет: “На детей, выздоравливающих, в день выходит 250 рублей, а на нас — 30”. Да и как иначе — два яйца — сорок рублей, гранат — 50, и для бульона — куриные ножки. Ее телеграмма сегодня: “Мальчики поправляются, непрерывно требуют пищу”, видимо, все еще думает, что я не перевел денег.

Вечером приглашал Б.Ливанов. Идти холодно, и не идти холодно. Скорей всего, что пойду. Да и то,— надо же и поговорить с кем-нибудь. Правда, Ливанов будет жаловаться, что ему мало славы, денег, уважения... В той или иной мере все на это жалуются. И я в том числе,— да простится мне прегрешение мое!

17. [I]. Воскресенье.

Днем — разговор с Николаем Владимировичем. После трех рюмок он начинает рассказывать о 14-м годе. Досидел до 6-ти, а затем проводил

меня к Бажану. Утром Ник[олаю] Владимировичу звонила Тамара: “Дети поправляются, но сердчишки ослабели и они еще лежат”. Сегодня из Ташкента выехала Таня, везет громоздкий багаж — надо спасать через “Гудок”. У Бажанов Антокольский читал поэму об умершем сыне, убитом недавно244. Лицо похоже на маску, дергается, вытаращенные глаза, словно он не верит, что жив еще. Жена вяжет чулок. Она привыкла. Ему, конечно, легче оттого, что он высказался — сыну было 18 лет. Какой-то украинский писатель, бывший у Бажана, говорит, что с последней подводной лодкой, пришедшей в Севастополь, привезли бочку пива и фильм “Пархоменко”. Смотрели фильм в подземелье и будто бы, просмотрев, велели передать мне привет и поцелуй. Врет, наверное, насчет поцелуя и привета. Но, как бы то ни было, мы расцеловались.

Великая радость: добивают две немецкие дивизии под Сталинградом. Пожалуй, это первая,— бесспорная,— победа над немцами за все время войны, исключая, ясно, поражения их под Москвой.

Однако очереди говорят не о победе, а о том, что “ничего не объявляют” по карточкам.

243

 

18. [I]. Понедельник.

Сидел дома, всунув ноги в мешок. В руки попался “Разоблаченный Стендаль” П.Мериме, преподнесенный этим дураком Виноградовым245 со страшно таинственным видом. Вздор какой-то!

Писал первую главу “Сокровищ”, затем, вместе с Мишей Левиным, хохоча, придумывали злодея для романа. Придумали забавно.

 

19. [I]. Вторник, 20. [I]. Среда.

Два дня сидел и писал статьи. 19-ого статью о Ленинградском прорыве, которая сегодня и напечатана; 20-го — две статьи: одну для “Гудка”, другую для “Известий” — обе о Ленине. Что получилось, не знаю, но за сегодняшнюю — хвалили246. Я думал, не почеркали, посмотрел — наиболее важное для меня и для ценности статьи — вычеркнуто. Сегодня получил повестку — явиться на переосвидетельствование. Уж и вояка! Вечерком, утомленный писанием, пошел отдохнуть к Федину. Сидели, выпили по рюмке, я рассказал ему о своей пьесе, он похохотал, повосхищался, сказал что я — Гофман, помноженный на Чехова, затем оба выразили сожаление, что сейчас обществу не до серьезной литературы,— и пошли спать. Костя пожаловался, что у него чудовищные расходы, но на столе все-таки стояло масло. Все-таки мои расходы почудовищней, потому что я масла купить не могу. Денег нет. А добывать деньги статьями, это все равно, что, извините,— ... масло сбивать! Он говорил забавные вещи. Оказывается: есть термин — “Вульгарный интернационализм” — это преобладание евреев в нашей культурной работе. Так их надо выжимать? А как? — И кем их заменят? Скажем, еврей Лидин хорошо пишет и от имени русского народа и, главное, безропотно соглашается на все. У нас же,— если взять по-настоящему талантливого,— из русских,— не у каждого выйдет, а затем, главное, не хватит упорства кричать и отстаивать свои позиции. Например, мой роман, с которым я страдаю. Не думаю, чтоб Эренбург или кто-либо по положению, равный мне, согласился бы так тихо и безропотно умертвить роман, как это сделал я? — История с романом все-таки продолжает меня злить. Черт знает, что такое!

 

21. [I].Четверг.

Письмо к Сталину по поводу романа. Написал, что думал — не важно, что не напечатан мой роман,— мало ли у меня ненапеча-

244

тайного? — А важно, что подобные действия издателей и редакторов лишают нас, русских романистов, возможности создавать русский роман и выйти с ним на международную арену. Отправил письмо — и задумался, и задумавшись, впал в некое уныние. Может, и не стоило писать, отнимать время у Сталина? Но, с другой стороны, я ведь не

предлагаю читать ему моего романа, не прошу его позаботиться о печатании, а сигнализирую о бедствии литературы, на которое, с моей точки зрения, не обращают внимания. Впрочем, вряд ли Сталин обратит внимание на это письмо, и вряд ли оно попадет ему в такие грозные, для нашего государства, дни.

Морозы несколько спали. Пошел прогуляться. Занес Мане 150 грамм конфет, полученных по карточке. Анна Павловна с радостью показала 400 грамм масла, купленного на базаре за 350 рублей. За такие же деньги я купил вчера 29 томов “Нового Энциклопедического словаря”, т.е. за 400 грамм масла. Прогресс большой.— Осенью прошлого года я купил для Комы словарь “Просвещение” 20 т. в Ташкенте, за 200 руб.,— тогда на эти деньги там можно было купить кило масла.

 

22. [I]. Пятница.

Три недели мои знакомые, редакция “Известий” звонили в бюро повреждений, чтобы заставить работать мой телефон (от меня — можно, ко мне — нельзя). Безрезультатно. Вчера зашла позвонить жена Гоффеншеффера247,— очень обрадованная тем, что потеряла 2,5 пуда. Она искала по телефону знакомого монтера — ей надо поправить свой. Я рассказал ей свою беду. “Я попрошу его зайти к вам”,— сказала она. Монтер зашел, провозился пять минут,— и был очень доволен, когда я ему дал 30 руб. Телефон работает.

На улице 30°. Сижу дома. Зажег электрический камин,— не помогает.

23. [I]. Суббота.

Опять сидел дома. Читал странную книжку, называемую “Социология” — П. Сорокина. Я бы назвал ее лучше — “как строить роман”, т.е. как найти схему, посредством которой можно было бы столкнуть разных людей. Мне кажется, иной ценности эта кни-

246

га не имеет. К Юговым зашла Ан[на] Павл[овна], тощая, жалкая, с поспешной, нищенской походкой и такой же улыбкой. За нею — дочка. Но, что я им могу сделать? Я более беспомощен, чем они. Вчера получил письмо из Союза, подписанное В. Ставским. Напоминают, что я еще не делал взноса на танковую колонну. А у меня всего 500 рублей. Пойду завтра на перерегистрацию, отдам эти 500,— стыдно столько вносить, но денег нет совершенно. У Ан[ны] Павл[овны] завтра кончаются дрова, попробую позвонить на деревообделочный завод,— но в такие морозы разве достанешь обрезки?

— Плечи широкие, Всеволод Вячеславович, а ноша-то оказалась велика?

— Сам чувствую.

— То-то. Чувствовать-то надо было, когда брались...

— И государства ошибаются, а нам, грешным, и сам бог велел.

— Хо-хо-о! Хотите сказать, что государства ошибаются чаще, чем отдельные люди даже? Так государство что ж? Государство и есть государство. С него что возьмешь? Сегодня оно на карте, а завтра — другая карта, другое государство.

— А искусство? А законы? А культура?

— Извините, но если государство ошибается, и притом часто, то у него не может быть ни искусства, ни законов, ни культуры. У него сплошная ложь, лужа-с! Да! И высохнет лужа, и подует ветер, и унесет пыль. Что осталось?

— От человека остается еще меньше.

— Вот уж не сказал бы. Возьмите любой энциклопедический словарь и найдите там слово “Аристотель”, а затем и говорите...

— Ну, и на слово “бреды” тоже не так уж мало.

— Не знаю, не знаю! У многих такое впечатление, что не Греция создала Аристотеля, а Аристотель создал и донес до нас Грецию. Уж если вы признали, что государство ошибается часто, то что ему стоило ошибиться еще раз и прекратить тем самым Аристотеля в самом начале, чтобы “не рыпался”. Но, дело в том, что оно ошиблось, но с другой стороны,— и Аристотель уцелел. Так что здесь отнюдь не заслуга государства, которое, вообще-то слепо, бестолково, мрачно...

— Позвольте? Здравствуйте! Да, вы из “Карамазовых”? И разговор не состоялся...

Форма диалога наиболее успокаивающая. Это вроде валенок зимой.

247

Смерть, например, мне представляется в форме диалога. Я не знаю, как бы это объяснить. Ведь смерть — конец, да? А если конец, то какой же диалог? Может быть, диалог мудрых, не аффектированный? Ну да. Ведь все же “разговоры в царстве мертвых” столь популярные в XVIII веке, которые лучше чем мы чувствовали форму, сделаны в форме диалога248.