Дневник, 2006 год
Шрифт:
Саакашвили косвенно препятствует высылке из Москвы грузин — не разрешает посадку наших самолетов в Тбилисском аэропорту. Туда мы бесплатно возим нарушителей паспортного режима. Обратным ходом эти самолеты вывозят наших, оказавшихся в Грузии по тем или внезапным причинам, людей.
13 октября, пятница. Утром полетел на Октябрьское поле в аптеку за лекарством для В.С… Вчера вечером она принесла бесплатный рецепт, я знал, что никуда это дорогое, для нас драгоценное лекарство не денется, но тем не менее сразу поскакал на Октябрьское поле. Сидит во мне это советское: всем не хватит! Утром же открыл бакалаврскую работу Вадика Чуркина. Воткнулся и, как вчера, с работой Ани Морозовой, просто ахнул. Я, конечно, был готов, что тексты у него хорошие, но оказалось, что этот косноязычный старый мальчик еще и вдумчивый литературовед. Читал в метро всю не близкую дорогу: туда и обратно.
Свою работу Вадим Чуркин завершает насколько кокетливо: «Почетный дворник Литинститута Чуркин В.В., 9 октября сего года». При всем это существенный компонент: Вадим учится в институте с 1993 года по настоящее время, по 2006 год. И в своем предисловии к работе он, как некую грустную константу, отмечает: «В 1992, в апреле, поступил в Высшее военно-морское училище им. Фрунзе на штурманский факультет. В апреле 1993 г. был отчислен из училища по неуспеваемости». Что-то у паренька не заладилось тогда, не очень хорошо складывалось и в Литинституте. Причина этому — не нерадивость, не отсутствие знаний, а какая-то глубинная психическая заторможенность, какое-то определенное и, может быть, счастливое свойство характера.
Вот что, приблизительно по такому же поводу, пишет классик английской литературы Дж. Фаулз:
«У меня давно сформировалось убеждение, что отсутствие памяти (справочной, энциклопедической), которой обладают хорошие преподаватели, есть величайшее благо для создателей художественных произведений, одной из самых собственных причин — почему из высокоинтеллектуальных университетских преподавателей, да и из ученых, редко получаются приличные писатели!»
Что касается «приличного писателя» — есть уверенность в том, что В. Чуркин именно по кафедре литературного мастерства удачно закончит институт, и эта уверенность меня не оставляла никогда, и вот мы имеем просто и легко написанные, с какой-то удивительной неторопливой пристальностью, рассказы о студенческом быте и жизни. Только один рассказ, о работе на бумажном комбинате, немного выбивается из общей тематики, но здесь, так сказать, первооснова, та нищета и мизерабелъностъ жизни, из которой произошел сам Чуркмн. Где-то, от своего ли лица, от лица ли своих героев, он справедливо писал, что в крайнем случае родители могли помочь своему сыну-студенту лишь банкой варенья или мешком картошки, которые пересылали со знакомым проводником. Вот такою жизнью жил и Вадим Чуркин, подрабатывая институтским дворником. И эта жизнь с беспощадной фотографическом четкостью отразилась в его рассказах. Все пристрастия здесь налицо: страстная привязанность к компьютеру, к миру иллюзий, любовь к продукции телевидения, особенно к той, в которой кипят настоящие страсти к футболу, забота о еде — в общем, скромный и тяжелый быт чуркинских товарищей по общежитию, любовь, которая на разных этажах — ну, где не разврат, а «совместное ведение хозяйства». Все это он пишет четко, ясно, остро и сюжетно увлекательно. Но всё это мне, в известной мере, было знакомо. Новостью стал очень интересный, глубокий реферат о самом Вадиме, о его привязанностях к литературе, об авторах, которых он читает, о реализме и постмодернизме, о духовном начале в литературе, о слове и Боге. И все это изобилует очень точными, иногда и оригинальными положениями и деталями, не выписанными, как часто бывает, из учебников и энциклопедических статей, а пропущеными через собственное сознание. Можно говорить даже о чуркинском литературоведении и чуркинской философии. Я отчетливо сознаю, что в известной мере это философия литературного маргинала, что-то напоминает и нашего бывшего выпускника Романа Сенчина, и выпускницу Маргариту Шарапову.
Но есть и собственный компонент: фатализм, христианское смирение перед текущей жизнью. Но, как сказано в Священном Писании, хромые внидут первыми. Думаю, что и Чуркин, если ему перепадет хоть капля энергии, может оказаться в числе тех, кем гордится Литературной институт. Дли меня бесспорно, что это не только «бакалаврская» работа, но работа вполне достойного специалиста, да и специалистов такого уровня найдется не слишком много.
Прощаясь с Вадимом, я с грустью ощущаю некоторую недовыполненность своего долга перед ним — закончить бы ему еще и пятый курс, а не останавливаться на этом тоскливом бакалавриате. Может быть, это тот случай, когда мы сочли бы нужным рискнуть и дать образование за счет института.
Руководитель семинара профессор С.Н. ЕСИН
Днем обедал со Стояновским и высказал ему давно созревшую в моей голове мысль, что это сейчас, пока его нет в письмах Дьяченко, он с этим самым Дьяченко возится, но и он появится. Высказал также
мысль, что его стремление остаться за схваткой, втайне инициируя движения против меня, долго не сохранится: он может появиться в ближайшем подметном письме. Толя вообще странный человек. По рассказам моих девушек, он, заходя на кафедру, сразу спрашивает: ну что происходит, какие слухи, сплетни? Я также сказал Мише, что его постоянные конференции с Дьяченко, какие бы они ни были, это нелояльно по отношению к Тарасову, который тоже фигурант письма. Это сейчас Дьяченко обвиняет его, что он ставленник Есина и незаконно, нелигитимно выиграл выборы; со временем появится, за что можно действительно зацепить, кто-нибудь подскажет.В четыре провел семинар по повести Ани Морозовой. Критики было довольно много, но ребята все же согласились, что материал для дипломной работы есть. По обычаю отбивал прошла от Ромы Подлесских и некоторых других суровых критиков.
Вечером звонил Юрий Васильевич Бондарев. Хвалил мои дневники в «Современнике». Читал и сам, и его жена Валентина. Что-то «Дневниках» было о нем, надо бы посмотреть.
14 октября, суббота. Почти три часа вел семинар первого курса. Переносить на субботу приходится потому, что в понедельник еду в Ленинград. Мы с Максимом продолжаем публичную литературную деятельность: он будет читать стихи, я «Хургаду». Приглашает Мойка, 12, Сергей Михайлович Некрасов. Чтение будет в Лицее, во вторник, оттуда мы сразу на вокзал и на поезд. Опять проблема: что читать, что одевать, как обойтись с деньгами? Билеты Максим уже взял. У Максима, кстати, вышла подборка в «Дружбе народов».
Семинара собрали по поводу рассказа Анны «Девочка». Маленький рассказ в 10 страниц. Здесь много искреннего, но пока мало художественного, дай Бог, все появится. Девочка 17 лет уходит из дома к 35-летнему бугаю. В отличии от Лолиты она своего партнера любит. Семинар построил так: час читал и комментировал главу из своей книги «Власть слова», то место, которое посвящено рассказу как жанру — теоретическая часть; потом обсуждали наш конкретный рассказ. Читал также мемуары Трошина, мне предстоит написать к ним предисловие. Вот какая вылезла подробность: первое отделение концертов Марлен Дитрих в Москве вел именно Трошин. По этому поводу было чуть ли не решение ЦК.
На дачу уехал только в четыре. Это уже случалось прежде: через Профсоюзную пробивались чуть ли не два часа, после «Ашана» на Калужском шоссе и «Икеи» все сразу стало свободно. Вся Москва ездит в эти гигантские супермаркеты. Не думаю, что за продуктами: это еще свободное и доступное времяпрепровождение.
Перед отъездом из дома заглянул в «Труд». Закрыли еще какие-то казино с грузинскими именами владельцев. Самое интересное: ни одно из этих закрытых учреждений не платило нормальных налогов. Если мне не изменяет память, то общий налог ввели, чтобы бизнесмены перестали давать своим служащим деньги в конвертах. Получается, что и при этом государству «отстегивают» не все, а самую малость. Вырастили класс замечательно ловких жуликов. Демократия — вернейший путь к коррупции. Докажите мне, что это не так.
15 октября, воскресенье. На даче все шло по ускоренной программе. Обед, сбор яблок, дневник, баня. Благодаря С.П. и его тесной связи с визуальными искусствами, (он покупает диски с фильмами) на даче я часто смотрю кино по компьютеру. Внизу звон веника и вода (я больше двух парений не выдерживают), а наверху, в моей комнате пошел киносеанс. В прошлый раз смотрел «Парфюмера», ничего особенного, да и сам роман, как мне кажется, не так хорош, как о нем говорят. Хотя в нем, конечно, много умного, — а почему коммерческое не должно быть умным? Роман обязательно перечитаю.
Яблоки упорно собираю и вожу в Москву: замечательный, говорят, из них делают компот у нас в столовой для студентов. Я думаю, на пару компотов еще осталось на траве и на деревьях. Яблоки, что еще висят, я стараюсь снимать специальным шестом, чтобы сложить в подвале, каждое завернув в бумажку. Для этой цели приходится рвать старые журналы. Прошло лет пятнадцать, как собственно журнальная традиция прервалась, а я еще ни разу ни в один журнал, тьма которых хранится на полках, не заглянул. Хороши яблоки, завернутые в «Октябрь» и «Знамя».
Вечером звонила Светлана Николаевна Лакшина. Поговорили о статье в «Литературной России». Кажется, ее писал тот же «заказной» автор, что и о моем «Марбурге». Я его не читал, но теперь обязательно возьму из библиотеки. Какой в этом смысле молодец Рекемчук: когда бывает в институте, обязательно заходит в читальный зал. Меня-то писательские новости совсем не интересуют. Светлана Николаевна подсказала мне и о источнике моей цитаты в «Современнике» о Ю.Бондареве. Я, оказывается, вспомнил его выступление на парконференции — о самолете, взлетевшем в неизвестное. Может быть, я напрасно недооцениваю эти подрезанные публикации в «Нашем современнике»?